В Александрии не было толп отчаявшихся военных беженцев, не было потерянно озирающихся сирот, были только вездесущие бедняки, которые стояли на улицах и продавали дамам платки, чтобы отереть густую пыль, скапливавшуюся на лице и попадавшую при каждом вдохе в ноздри. В кафе египтяне играли в нарды, не выпуская изо рта трубку кальяна, офицеры в форме курили сигареты и пили шампанское, а иностранцы в купальниках лежали на Стенли-Бич, как дохлая рыба, позволяя солнцу окрашивать свои бледные конечности в коричневый цвет, и голос Умм Кульсум плыл из радиоприемников и распахнутых окон.
В ясные дни я коротала время, гуляя по Корниш, оживленной прогулочной набережной, словно призрак наоборот. Вместо души без тела я была телом без души, ходячим памятником – надгробием – тем, кому причинила зло или не смогла помочь: моим детям, городу, девочке на корабле, ее плачущей бабушке. По утрам я просыпалась с тем же чувством гнетущего отвращения, с которым накануне ночью укладывалась спать. Я презирала себя и презирала мир, его неизменную беспомощность и неизбывность.
Я сняла комнату в пансионе на бульваре Саад Заглул, где гудки автомобилей смешивались с ревом ослов, где днем и ночью трамваи стучали колесами и звенели колокольчиками, направляясь на станцию Рамлех и обратно. Арендную плату нужно было внести в конце месяца, и я сказала себе, что к тому времени найду способ заработать денег, но вместо этого гуляла по вечерам в цитадели, стояла на зубцах выбеленной каменной крепости под хлещущим ветром с распущенными волосами, устремив взгляд на темнеющее Средиземное море. Я вглядывалась в изменчивую черную воду и думала о девушке на корабле, которую убила.
Когда я бросила ее за борт, она ушла под воду, как камень. Ветер шуршал моим платьем, издавая точно такой же звук, который я слышала, когда она падала. Снова и снова я представляла себе, как она тонет в чернеющей синеве, юбки развеваются вокруг нее, как паруса перевернувшегося корабля, кудри обвивают голову, как мокрая корона из морских водорослей, а где-то неподалеку зловеще скользят акулы.
В те дни я всерьез думала о том, чтобы привязать к себе что-нибудь наподобие якоря и броситься со стен цитадели в море. Якорь опустился бы на дно, а я вслед за ним, и так бы там и оставалась, не причиняя никому вреда, наблюдая, как надо мной дни идут за днями – только тусклый свет, просачивающийся сквозь мрак. Растворится ли моя плоть в этой солёной ванне, думала я, и если да, то умру ли я тогда, или мое сознание поровну разделится между всеми крошечными клетками? Разнесут ли океанские течения миллион разумных частичек меня по всем сторонам света? Стану ли я океаном? Или останусь единым целым, плавая на конце своего поводка, становясь все более голодной, все более ненасытной, пока не превращусь в красноглазую, безмозглую, скрежещущую зубами Харибду и не стану ловить и пожирать несчастных пловцов, непредусмотрительно нырнувших слишком глубоко? Нет, эта бухта – недостаточно глубокая могила для меня. Такое чудовище, как я, нужно загнать в менее доступное место, поглубже, подальше, побезлюднее.
В пансионе в и без того переполненное пространство моих снов вторгались новые кошмары. Мне снилась девушка. Я убивала ее снова и снова, никогда не осознавая, что делаю, пока мертвое тело уже не лежало у меня на коленях. Иногда, когда я поворачивала его лицом к себе, оказывалось, что это один из моих учеников, иногда Пауль, иногда Вано или мой отец. Я просыпалась от собственных криков.
В одну из таких ночей меня разбудил настойчивый стук в дверь. Не понимая, в чем дело, в прилипающем к телу влажном халате, я открыла ее и увидела стоявшую там с решительным видом хозяйку пансиона, полную египтянку с глубоко посаженными глазами и выпуклыми скулами. Рядом с ней, явно испытывая неловкость, стоял долговязый молодой эмигрант с грязными светлыми волосами, мужественными чертами лица и мягкими карими глазами, который перевел мне с арабского на французский просьбу хозяйки не беспокоить ее гостей по ночам.
– Приношу свои искренние извинения за это вторжение, мисс, – продолжил он по-французски с немецким акцентом, передав официальное сообщение. – Меня сделали невольным соучастником в этом деле. Как видите, дама может быть
Он любезно кивнул женщине, которая сурово смотрела на нас, давая понять, что передал ее просьбу.
– Извините, – сказала я, торопливо стаскивая с кровати одеяло и заворачиваясь в него. – Это кошмары. Я бы хотела, чтобы они прекратились, не меньше, чем она. Скажите ей, пожалуйста, что мне жаль. Сделаю все возможное, чтобы вести себя тихо.
Он снова заговорил с женщиной, которая взяла мою руку и участливо погладила ее, утратив часть своей внешней суровости. Женщина снова обратилась к мужчине, на сей раз их разговор длился дольше, не выпуская мою руку из своей руки, второй рукой она жестами несколько раз показала на меня.
– Она говорит, что от ночных кошмаров надо брать хлеб и травы, замачивать их в пиве и капете…
– Капет, – кивнула женщина, подчеркнув единственное понятное ей слово.
