Бог безвременья полностью

Грузовик с шумом проезжает по кольцевой дороге, Генри машет рукой, а я возвращаюсь в дом, закрываю дверь и тяжело прислоняюсь к ней. Я волнуюсь из-за полиции. Я думаю о том, сколько ночей провела в сарае. Я старалась скрыть свое присутствие от доброй и ничего не подозревающей пожилой пары, а не от команды криминалистов. Кто знает, какие следы своего присутствия я оставила, сама того не подозревая? Могли бы Генри и Мэй Эмерсон хотя бы на мгновение заподозрить меня, даже если им это скажут? Если бы к ним пришла полиция и сказала: мы поймали убийцу вашей коровы, вот она, ваша соседка, учительница, они бы ни за что не поверили. Конечно, не поверят, говорю я себе, но полной уверенности у меня нет. Но сейчас самая насущная задача – придумать, как избежать голодной смерти без коров Эмерсонов.

Когда все уходят, я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной всей массой своего тела и медленно, как рушится здание при сносе, съезжаю на пол. Это был тяжелый день. Сама не знаю, как пережила его, и не могу представить, как переживу следующий. Все внутри и вокруг меня сплелось в безнадежно запутанный узел, так ребенок засыпает со жвачкой во рту, а когда просыпается, то она у него в волосах, и этот колтун никак не распутать, можно только вырезать.

Этим утром в сарае Эмерсонов была полиция! Она идет по моему следу! А я до сих пор не знаю, что делаю по ночам, куда хожу. Что, если полиция найдет ответ раньше меня? Я не знаю, почему этот голод продолжает расти, почему его ничем не унять. Смотрю на темно-зеленый вязаный свитер, закрывающий мой живот – предательский орган. Я плачу, от усталости и осознания собственного бессилия, не сдерживая текущие по лицу слезы. Мои пальцы со злобой впиваются в мой мягкий живот, который даже сейчас сводит от непрекращающегося голода.

Что ты хочешь? Я стону от боли, все сильнее и сильнее впиваясь в кожу. Я бы вырвала свои кишки из тела, если бы могла, черт возьми, и покончила раз и навсегда с этим дурацким организмом. Что ты хочешь?!

Когда боль от впившихся в живот ногтей достигает достаточной, на мой взгляд, силы, я останавливаюсь, удовлетворившись наказанием, которому подвергла мятежный орган. Я поднимаю свитер и смотрю на то, что натворила. Бледная кожа покрыта красными отпечатками пальцев. В отдельных местах видны багровые синяки и темно-красные полумесяцы ногтей. Я чувствую странную смесь гнева и печали. Это мятежное, непослушное тело и это неистовое деспотичное стремление его подчинить. Как получается, что один человек в одном и том же теле может быть одновременно и преступным пленником, и жестоким тюремщиком? Я так устала, так устала от этой бесконечной битвы.

Что ты хочешь? Мне приходит в голову, что я никогда на самом деле не задавала этот вопрос, или, возможно, просто никогда не слушала ответа. Лишь изо всех сил старалась побороть голод и помешать себе выходить неизвестно куда по ночам, следуя непонятному влечению, и никогда не задумывалась о том, чтобы пойти ему навстречу, последовать за ним, узнать его. Я вспоминаю, что сказал мне Эру в хижине Пироски перед тем, как всему пришел конец. «Твое тело всегда знает, что делать, – сказал он, – если только ты можешь перестать слушать доводы разума».

Хорошо, говорю я тогда той части себя, которой всегда затыкала рот и так настойчиво, но безрезультатно сопротивлялась. Я встаю, надеваю зимнее пальто, перчатки, шапку. Куда ты ходишь каждую ночь? Почему? Что ты хочешь? Я слушаю. Покажи.

Белый снег густо покрывает землю и мохнатые ветви сосен. Лиственные деревья протягивают к небу пустые голые руки, как будто в немощи своей могут только молить о пощаде. Я чувствую то же самое. Мы умираем от голода во тьме, теряем силы, слабеем, превращаемся в скелеты, надеясь только на какую-то таинственную милость, которой можем никогда не дождаться.

Я выхожу из кухонной двери, той, что всегда открыта по утрам, вооружившись лишь фонариком и своей интуицией. Мое тело встает с постели столько ночей подряд, спускается по лестнице, выходит из дома, куда-то идет. Тело должно знать дорогу. Тело должно мне рассказать.

Иду в сторону фермы Эмерсонов – по пути туда я нашла перчатку, единственную подсказку, которая у меня есть. Тени между деревьями удлиняются, снег под ними синеет. Звуки приглушены, в самом лесу царит тишина. Я стараюсь делать так, как сказал Эру. Заглушить свой разум. Это трудно. Мысли не дают мне от них избавиться, они сопротивляются, без умолку болтая и шумя, но я продолжаю тихо и нежно спрашивать свое тело: куда ты ходишь каждую ночь? Чего ты хочешь?

Я держу фонарик перед собой, как лозу. Это может быть глупо, но я стараюсь закрыть глаза и следовать туда, куда несут меня ноги. В таких условиях это нелегко, но, снова открыв глаза, узнаю деревья: сосна согнулась под тяжестью снега, тонкий сучок торчит из ствола ясеня, похожего на морскую актинию. Здесь я нашла перчатку.