Теперь, когда решение принято, теперь, когда он здесь, в моем доме, и останется здесь на несколько дней, а может быть, и дольше, это ясно. Я голодна страшным, пугающим, неудержимым голодом, словно чьи-то сильные руки мучительно стискивают мои внутренние органы. Мне не следовало соглашаться на то, чтобы Лео остался со мной. Это была ошибка, ужасная, непоправимая ошибка!
Я смотрю на Лео и чувствую прилив страха, хочу спрятаться от него, спрятать его от себя. Я усаживаю его в комнате для занятий, выдаю карандаши и бегу по коридору на кухню. Марни еще там – наклонившись перед духовкой, она вытаскивает дымящиеся пироги и ставит их на решетку на стойке посреди кухни. Когда она оборачивается и видит меня, то вздрагивает и чуть не роняет пироги на пол.
– Господи, как вы меня напугали! – выдыхает она, ставя пироги. Она прижимает освободившиеся руки к сердцу, пытаясь восстановить самообладание.
– Простите, Марни. Я не хотела вас пугать.
– Боже мой, как тихо вы, танцовщики, умеете двигаться. Нам, пекарям, ни за что так незаметно не подкрасться к людям. – Она вытирает руки о широкие бедра.
Она рассказывает мне о запасах еды, которые приготовила для нас, чему я неожиданно очень рада, иначе мне нечем было бы кормить Лео: разделанная на части жареная индейка лежит в холодильнике, а еще она оставит нам по «красивой тарелочке» с галетами и глазированным ямсом, а на кухонной стойке – яблочный пирог и запеканка с говядиной и картофелем.
Я слушаю и киваю, пытаясь набраться наглости и попросить ее остаться с нами, но мне никак не изобрести вескую причину, по которой она должна бросить семью и провести Рождество в этом унылом доме.
Заманчивое предложение, никаких сомнений. И это все чистейшая правда.
– Все хорошо?
Я отвлекаюсь от своих мыслей и вижу, что она смотрит на меня, озабоченно склонив голову набок. Нет, не хорошо. Все ужасно плохо. Мне одиноко, я измучена, мне страшно. Я хочу упасть с рыданиями в ее теплые объятия. Я так долго оставалась наедине с собой, старалась быть сильной и одинокой. Я устала. И точно знаю одно: от себя самой я не могу защититься. Мне нужен кто-то сильнее меня, чтобы защитить меня от самой себя, выслушать, как я выплачу свои горести, разобраться со всем, спасти маленького мальчика, тихо поднимающегося по лестнице.
– Да, – умудряюсь прошептать я. – Спасибо вам за все. Выглядит очень вкусно.
– Что-нибудь еще, пока я не ушла? – Она все еще странно смотрит на меня.
– Нет. Нет, спасибо, Марни. Вы и так много сделали. Желаю вам… желаю вам хорошо провести праздники с семьей.
Я быстро отворачиваюсь, боясь того, что может произойти, если посмотрю ей в лицо. Я выхожу из кухни и медленно иду по коридору, пытаясь придумать, к кому можно обратиться за помощью или позвонить. Мой дед живет далеко отсюда, в Бордо. Он мог бы помочь, ему хватит сил и решительности, но вряд ли он станет это делать. Я с легкостью представляю, как покровительственным тоном он будет поучать меня по телефону, как раньше поучал в переписке. «Не понимаю, почему ты предпочитаешь жить скрываясь, среди vremenie, а не открыто среди себе подобных, почему ты запираешь себя в клетке морали и слабости vremenie, а потом мучаешься от того, что тебе тесно, – это выше моего понимания».
У него одно лекарство от всех недугов: забыть об угрызениях совести, жить смело и бесстрашно, брать все, что хочешь. То, что другим – ни в чем не повинным – иногда приходится расплачиваться за чужую необдуманную смелость, чужие желания, его ни капельки не волнует. Нет, мне не к кому обращаться. Находиться среди себе подобных мне хочется не больше, чем быть себе подобной, и поэтому мне некому звонить.
Лео снова кашляет на весь коридор. Глубокий, судорожный, спазматический кашель, хуже, чем раньше, хуже, чем когда-либо еще. Я заглядываю в класс через открытую дверь. Лео, сгорбившись, сидит за столом и довольно напевает. Смотрю на него и пытаюсь успокоить нарастающую во мне панику. Это Лео, думаю я. Я никогда не смогу навредить ему. Но в голове мелькают образы: чердак, размазанная по полу кровь, оторванные конечности и головы. Окостеневшее, неподвижное тело Доры. Я могу навредить, вовсе не собираясь это делать.
Лео заходится очередным приступом кашля и горбится еще сильнее. Приступ проходит, он продолжает рисовать, напевая себе под нос, сопля сползает почти к самому краю его верхней губы. Он вытирает ее тыльной стороной ладони.
– О нет, mon chou, не руками! – Я беру салфетку из лежащей на столе пачки. – Вот так. Un mouchoir, s’il vous plait [83].
