Бог безвременья полностью

Какая я все-таки трусиха. Все это время я верила в свою мудрость, в то, что наделена проклятым даром ясно понимать истинную природу вещей, считая других счастливыми дураками, которые не видят дальше своего носа. Но дурой оказалась я. Я сама. Испуганной, упрямой дурой, которая предпочитает ничто навеки чему-то. Ужасно стоять перед таким выбором, но Халла в моих снах была права, когда называла его простым. Ничто или что-то. Ну, так как, Анна, Аня, Никто, Колетт? Каков твой выбор? Безмолвное, спокойное, безопасное ничто или дикое, непредсказуемое, неуправляемое что-то?

Все еще очень сложно выбирать.

Я все еще так боюсь.

Спускаюсь по лестнице и выхожу за дверь, чтобы навсегда увезти Лео из этого места, положить начало чему-то новому, чему-то пугающему.

Приближается бог безвременья, Чернобог, как меня научили его называть, хотя кто знает его настоящее имя, и есть ли оно у него – интересно, как его зовут в Индии, Канаде, Перу? Он приближается, лицо его, как всегда, серьезно, он идет в клубах пепла и дыма, его приход неизбежен и неотвратим, но на этот раз я не побегу, не буду сопротивляться, а встречу его с распростертыми объятиями. Я попрошу у него прощения за то, что по глупости так долго не понимала его. Оказывается, я действительно заключила с ним сделку, как все: как только ты что-то берешь, то сразу появляется опасность это потерять; все, что есть, когда-нибудь непременно станет тем, что было; если что-то начинается – значит, ему суждено когда-нибудь закончиться. Бог безвременья, бог начала и конца, соблюдает условия сделки, не замышляя недоброго. Он щедро дает в долг и забирает только то, что было взято. Я, наконец, приняла его условия: все, что у меня было – школа, этот дом, эта жизнь, – и все, чем я была – зажатой и испуганной, недоверчивой и неблагодарной, – закончится сегодня ночью, и я обрету что-то новое, несмотря на то что и этому обеспечен, возможно, болезненный конец. Что-то, даже если оно закончится, лучше, чем ничто. На этот раз возьму то, что он дает мне, с любовью и благодарностью, и не буду цепляться за него намертво – я готова признать, что оно мое только на время.

Но сначала я должна подготовиться. Безвременье требует соблюдения ритуалов. Конец – темная, мучительная сторона начала – священен, и никто не знает этого лучше, чем он.

Мне нужен мой камень. Ему не следует лежать рядом с ямой, открыто сообщая всем о ее предназначении. Его нужно спрятать, но сначала я хочу, чтобы он был рядом со мной, как Лео хочет, чтобы рядом с ним был Макс. Я хочу видеть эту надпись, эти умело и неумело выдолбленные слова, вырезанные из последних земных сил отцом и ребенком, воплощение их любви.

Этому камню повезло. Сколько надгробий получается использовать дважды? Предвидел ли что-то мой отец? Или он стал невольным пророком? Или наши руки и резцы, вырезающие предсказание, направлял незримо присутствующий заботливый дух Вано? Это строки из любимого стихотворения моего отца, вот и все. Как они могли оказаться настолько пророческими? Как в самом начале они описали то, что произойдет в самом конце? Что я освобожусь, откажусь от себя прежней, перестану верить в те глупости, в которые верила от страха, и меня наполнит нечто совершенно новое и неожиданное – надежда? Как они смогли узнать о подарке, который мир приготовил для меня столько лет спустя?

«После недолгого сна, – написано на камне, – мы пробудимся навеки. Смерти больше не будет. Смерть, ты умрешь» [86].

Мы пробудимся навеки. Вано был прав. Конечно, он был прав. Вот он новый путь, подарок, который я никак не могла предугадать. Он был прав и насчет своего возлюбленного духа – я чувствую его теперь рядом со мной – как заботливая повивальная бабка, он убеждает, уговаривает, успокаивает дрожащую роженицу, помогая ей смириться с утратой всего, что было, и родить невообразимое.

Лео очень плох. У него жар, слабость, ужасный кашель.

Очень похоже на воспаление легких. Влажный хрип глубоко в его груди говорит о мокроте в легких. Очень кстати. Но даже если это и не так: он слаб и болен, у него астма. Он может умереть ночью, это трагично, но ничего подозрительного.

Я стою в дверях и смотрю, как он спит. В моей старой комнате темно, ее освещает только мягкое мерцание ночника. Лео, такой маленький, лежит, свернувшись калачиком и обнимая Макса, на кровати, укрытый одеялом до подбородка. Его рот открыт, он хрипит, нос забит слизью. Я волнуюсь. Я боюсь. Я должна все продумать сейчас, потом времени не будет, нужно сделать все правильно, все до мельчайших деталей. Все мои надежды на будущее зависят от этого.