Автомобиль движется сквозь темноту проселочных дорог вслед за белым огоньком его единственной фары. Между деревьями сверкают золотые пуговицы звериных глаз. Лео сидит рядом со мной, укутанный в лоскутное одеяло, и дышит, хрипло отхаркивая при каждом выдохе мокроту. Иногда он кашляет, и этот кашель не стихает, пока у его маленького тельца не заканчиваются силы, и оно просто больше не может кашлять от полного изнеможения. Я снова трогаю его лоб, хотя и так знаю, что он обжигающе горяч.
Влада нет, никто не бросается к нам с грозным лаем, когда мы подъезжаем к дому Лео. Пес молча глядит на нас с объявления о пропавшей собаке, которое прилеплено скотчем к уличному фонарю и развевается на ветру.
У дома на подъездной дорожке стоит машина Кэтрин – бежевый «сааб», его швы блестят в лунном свете, как проточная вода. Я поражена, как ударом под дых, при виде ее. Почему здесь машина Кэтрин? Почему она не у реабилитационного центра в нескольких часах езды отсюда? Она здесь, и мое удивление говорит только о том, какая я дура. Я снова попалась на ее удочку.
Кто-то дошел до крыльца Хардмэнов с лопатой для снега, но снег так и не убрал. Снег лежит на дорожке толстым слоем, испещренный грязными следами. Нигде нет ни вывески об открытом показе, ни таблички о том, что дом продается. Конечно же, нет.
Лео, не шевелясь, лежит на пассажирском сиденье. Он хрипит, но дышит ровно. Я думаю, что он спит, но на всякий случай шепчу: «Сейчас я вернусь с Максом».
Я не глушу двигатель, чтобы в машине было тепло, и осторожно подхожу к дому. Я достаю из кармана свой дубликат ключей Хардмэнов, но понимаю, что он мне не нужен. Входная дверь не заперта. Проскользнув внутрь, я обнаруживаю там такой же беспорядок, как и снаружи. Скинутые туфли сложились у входа неряшливой пирамидой. На нижней ступеньке лестницы брошена куча одежды, на следующей – книга. Декоративная подушка лежит на полу в гостиной рядом с диваном, стол под вазой с мутной водой и поникшими цветами усеян засохшими лепестками роз. Агенту по продаже недвижимости, если бы таковой существовал, пришлось бы изрядно попотеть, занимаясь уборкой перед показом, если бы он был действительно назначен на завтра.
Мой взгляд привлекает небольшой сложенный пополам листок белой бумаги на изящном столике прямо у дверей. Над столиком висит зеркало, и белый листок, отражаясь в нем, как бы двоится, приковывая к себе дополнительное внимание. Я догадываюсь, что это такое, еще до того, как беру его в руки.
Снаружи изящным почерком бледным карандашом написано имя. Я боюсь прочитать имя Лео – какие едкие слова она навеки впечатает в его память? – но нет. Там написано «Дэйву». Я смотрю на слова внутри, но могу осилить только часть фразы:
Последние слова, с которыми Кэтрин обращается к живым, предназначены не сыну, а мужу, с которым она прожила меньше двух лет.
Кэтрин опять принялась за свое. Ложь, ложь, ложь. Нет никакого открытого показа, ни программы реабилитации, ни листа ожидания, ни плановой уборки, некуда было ехать к шести. Вероятно, не было никаких угрызений совести за то, что она набросилась на меня. Ей не нужна была моя дружба. Она извинилась, чтобы добиться желаемого. Ей нужна была няня, чтобы Лео не стал свидетелем ее величайшего театрального представления. Ей нужно было как можно быстрее вернуть человека, которого она только что оттолкнула, чтобы получить от него – от
Кладу бумагу обратно и иду к лестнице. Луна светит через слуховое окно. Она омывает комнату бледным светом, в котором белые, покрытые ковром ступени парящей лестницы становятся похожи на заснеженные камни, ведущие вверх в темном низвергающемся вниз потоке. Я чувствую необыкновенную, почти болезненную ясность сознания – зрачки расширены, уши ловят малейший звук, – и в то же время невыносимую усталость. Меня заставили участвовать в какой-то нездоровой игре, а Лео приходится играть в нее постоянно. Это отвратительно. Я сыта ею по горло. Я в ярости.
Я иду по темному коридору, тень среди теней. Я пытаюсь уловить в воздухе зловонное дыхание смерти – удивительно, как быстро разложение принимается за свою работу, – но его нет, вместо него – алкогольный дух, кислая вонь рвоты и легкий запах дыма, который теперь, кажется, будет преследовать меня везде, куда бы я ни пошла.
