Дверь в спальню Кэтрин открывается в серебристую темноту. От белого звукопоглощающего потолка странной геометрической формы, подвешенного под крутым углом и залитого светом луны, в комнате возникает ощущение гробницы, как будто находишься внутри пирамиды или мавзолея на представлении в ритуальном театре смерти. Кровать пуста, покрывало смято. Бутылка бурбона с цветущей розой на этикетке стоит на низкой тумбочке, царственно возвышаясь среди маленьких пузырьков с таблетками и телефона на подставке, из которого доносится тихий прерывистый гудок.
Слабый свет, который я видела с улицы, исходит из-за угла слева. Я осторожно заглядываю туда. Передо мной встроенное трюмо с круглой паутинкой трещин с одной стороны. Левее ванная, дверь в нее открыта. Из-за рифленой стеклянной двери душа просвечивает мутный свет, а в ванной перед унитазом на коврике с толстым ворсом растянулась Кэтрин.
Она лежит на боку в серебристой ночной рубашке, на одном плече приспущенной и обнажающей маленькую бесформенную грудь. Рука отброшена на ковер, а голова упирается в изгиб локтя. Тонкие волокна сухожилий вдоль бицепса переплетаются с голубенькими жилками. Рядом с ней на ковре ручеек рвоты, похожий на цепочку островов. Я не знаю, в какой она стадии. Она еще не умерла, но близка к этому. Я чувствую запах ее крови, насыщенной бурбоном и странным букетом химикатов, медленно расползающимся по ее венам.
Я стою, не переступая порога ванной, не вступая в тусклый круг света, и рассматриваю ее. Созданная ею сцена, как и все остальное, – хорошо продуманная манипуляция, направленная, судя по всему, на Дэйва. Мы с Лео в этой постановке исполняем второстепенные роли.
«Мне так стыдно быть плохой матерью», – сказала мне Кэтрин, и я прониклась к ней сочувствием. Мне слишком понятно это чувство: на меня также постоянно давит груз моих неудач. Но она опять солгала. Она понимала, что более убедительного признания ей не придумать – разве может тот, кто говорит такое, лгать? Что за немыслимое чудовище?
Ресницы Кэтрин внезапно дергаются, веки поднимаются, и глаза смотрят в потолок. Она медленно мотает головой. Рот беззвучно проговаривает какие-то слова. В уголках рта блестит слюна, в уголках глаз – слезы. Я придвигаюсь вперед. Я стою в темноте перед освещенным пространством ванной и смотрю на нее сверху вниз. Она где-то не здесь, в призрачном царстве теней, погружающемся в более глубокий мрак. Радужки ее глаз тонкими кольцами плотно прилегают к черным сферам зрачков. Она снова вскидывает голову. Закрывает и открывает глаза. Я наклоняюсь над ней, мое лицо не более чем в метре от ее лица, но оно остается в тени, она не видит меня. Кто знает, что она сейчас видит?
– Кто я такая, чтобы судить? – шепчу я едва слышно. – Я не перестаю задавать себе этот вопрос. Я чудовище. Самое настоящее чудовище из реальной жизни, как я могу кого-то осуждать?
Я гляжусь в трюмо, мое лицо попадает в паутину битого стекла и отражается в тысяче осколков, искаженное, многоглазое и ужасное.
– Хотя как посмотреть, вы тоже чудовище. Я не так одинока, как мне казалось. Может быть, мы все чудовища.
Глубоко в горле Кэтрин что-то тихо булькает.
– Но между нами есть разница. Я не замечала ее раньше. Разница в том, что вам наплевать. Наплевать на то зло, которое вы причинили. Совершенно.
Она закатывает непонимающие глаза, трясет головой, открывает и закрывает рот, как рыба, бьющаяся в траве.
– Он переживет это, – говорю я, и мой голос срывается в гневе. – С Лео все будет хорошо. Я позабочусь об этом.
Она затихает, но в широко раскрытые глаза, как по водосточным трубам, вытекают остатки жизни. Она снова дергается, всего один раз, но не моргает, ее взгляд устремлен на что-то или кого-то, кого она сейчас видит.
Я встаю и в последний раз смотрю на Кэтрин – хрупкое, как спичка, тело, разум едва теплится внутри уже обгоревшей и потемневшей спичечной головки, которая вот-вот угаснет, – поворачиваюсь и ухожу.
Игрушечный жираф Макс валяется на полу в комнате Лео рядом с кроватью. Я забираю его и иду по коридору к выходу. Глажу его по мягкому синтетическому меху, по толстой плюшевой ткани: эта вещичка из ниток, тряпки и наполнителя обросла таким количеством боли, горя и страданий, но как ее любит Лео, как она ему нужна, как она его успокаивает. В этом, я думаю, и заключается истинная смелость – взять все вместе, хорошее и плохое, крепко прижать к себе и идти с ним дальше.
Я бросаю последний взгляд на дверь Кэтрин, и мне вдруг приходит в голову, что мы с ней похожи. Не только нашей чудовищностью, но самоубийственным стремлением все контролировать. Кэтрин это нужно, чтобы силой получить то, чего ей не хотят дать просто так. Мне – чтобы обезопасить себя и тех, кого я люблю. Я
