– Никто вас не допрашивает, мэм, – успокаивает меня лейтенант Хендриксон. – Мы действительно должны тщательно изучить место происшествия, чтобы убедиться, что верно понимаем, что произошло, но
Лицо Маккормик ничего не выражает, как будто она заснула с открытыми глазами.
Звонит телефон, мы все оборачиваемся к нему, но помощник сразу берет трубку.
– Я пройдусь по участку, – сообщает Маккормик к лейтенанту. – Мэм, – обращается она ко мне с преувеличенной вежливостью и выходит из комнаты.
У меня такое чувство, что я знаю, куда она идет: когда она дойдет туда, то увидит не могилу, а очень глубокую яму, аккуратно разделенную на несколько секций с надписями «пластик», «металл», «стекло», «органика». Детский исследовательский эксперимент, не более того.
Хендриксон хотя бы ведет себя мягче. Он продолжает вежливо задавать вопросы, мычит и кивает, выслушав меня, и записывает мои ответы в блокнот. Мы заканчиваем, когда его помощник кладет трубку и подходит к лейтенанту.
– Кэтрин нашлась. Звонили из больницы Святого Иосифа. – Помощник смотрит на меня, затем отводит Хендриксона в сторону и что-то говорит ему шепотом.
– Не может быть! – восклицает Хендриксон.
Лейтенант поворачивается ко мне. Он помрачнел.
– Плохо дело, – говорит он.
– Что вы хотите сказать? – спрашиваю я.
– Кэтрин Хардмэн всех перехитрила, она в больнице Святого Иосифа. Она не ездила ни в какой медицинский центр. Несколько часов назад ее увезли в больницу по скорой. Ее обнаружил бывший муж, без сознания от передозировки лекарствами. Говорят, что это попытка самоубийства. Больница пыталась найти сына, муж дал им ваш номер.
– Как? Но она собиралась… она… – Я потрясена, но не по тем причинам, по которым он мог бы подумать. – Не понимаю, – шепчу я, – не понимаю.
Он сочувственно наблюдает за мной, пока я пытаюсь осмыслить его слова.
– Ее нашел бывший муж? Она сказала, что он в… в Токио по делам. – Я понимаю, произнося эти слова, как мало это имеет значения. – Попытка? – спрашиваю я. – Она выжила? Она жива?
– Да. Она жива. Похоже, он нашел ее как раз вовремя.
Я дома. Полиция и парамедики, наконец, уехали. Высохшие слезы на моих щеках туго стягивают кожу, я сижу в спальне, слушаю тишину и тупо гляжу в окно на ворон, которые, тяжело хлопая крыльями, перелетают с дерева на дерево. Я не голодна. Мне ужасно плохо, эмоционально и физически, но изматывающего отчаяния от неутолимого голода я не чувствую. Я только сейчас обратила на это внимание. Мое тело получило наконец то, к чему стремилось? Неужели все это время голод гнал меня к Лео, чье маленькое безжизненное тело только что завернули в пластиковый пакет и выкатили на носилках?
Кэтрин в больнице. Рассказали ли ей уже о Лео? Как, по протоколу, полагается сообщать о трагедии членам семьи, которые сами находятся в тяжелом состоянии? Я должна буду пойти к ней завтра или послезавтра – не могу не пойти, – хотя больше всего на свете мне хочется этого избежать. Вдруг она знает, что я приходила к ней той ночью? Вдруг она вспомнит, если услышит мой голос? Можно, конечно, все отрицать, прикинувшись дурочкой. В таком состоянии у нее вполне могли быть галлюцинации. Но это беспокоит меня меньше всего. Как я вообще смогу смотреть ей в глаза? После всей ее лжи, и после всего того, что сделала я? Какие слова мы найдем друг для друга?
Проходит день, затем еще один. Но следующим утром я наконец заставляю себя позвонить в больницу – может быть, ее состояние изменилось, может быть, к ней не пускают посетителей, может быть, ночью здание больницы сгорело дотла.
Часы посещения с десяти до полудня, отвечают мне.
Я одеваюсь. Умываюсь. Думаю, не перенести ли поездку на другой день, но сажусь в машину. На этот раз это мне нужно кое-что от Кэтрин, в кои-то веки я попытаюсь незаметно получить у нее то, что нужно мне.
У больницы я какое-то время сижу в машине. Наконец выхожу и иду в вестибюль. В магазине подарков покупаю бегонию в горшке и крепко прижимаю ее к груди, пока лифт поднимается на четвертый этаж, а моя душа уходит в пятки.
Я останавливаюсь у регистратуры и спрашиваю, как пройти в палату 427. Немолодая медсестра предлагает проводить меня. Это очень высокая женщина, она небрежно жует жвачку, но по выражению ее лица я понимаю, что ей известно, что случилось.
– Бедняжка, – говорит она, громко чавкая жвачкой, пока мы идем по коридору. – Бедная-бедная женщина.
– Как она? – спрашиваю я хриплым шепотом.
– Состояние стабильное – по крайней мере, физически.
– Ей уже сказали?
Медсестра смотрит мне в глаза и кивает, поджимая губы.
– Она в сознании? Мне не хотелось бы ее беспокоить, если…
– Не знаю. Ей колют успокоительные. С ней муж, если она спит, он передаст ей, что вы заходили.
Я не успеваю ничего ответить, как мы уже на месте. Медсестра негромко стучит в дверь костяшкой пальца, затем открывает ее.
