– У нее какие-то… проблемы – с обезболивающими, успокоительными. Я согласилась посидеть с Лео, чтобы она могла поехать в медицинский центр. Она сейчас там.
– Как называется медицинский центр? У вас есть его телефон?
Как только он спрашивает меня об этом, я понимаю, что совершила оплошность. Если у меня есть номер медицинского центра, а он у меня есть, где-то в кармане брюк, которые носила вчера, то почему я до сих пор не попыталась дозвониться до Кэтрин? Правда – что я не сделала этого, потому что знала, что ее там нет, – прозвучит крайне сомнительно во всех смыслах. Какое тогда придумать оправдание?
– Не знаю, – отвечаю я. – Она не сказала мне название, я попросила у нее номер телефона, но она забыла дать его мне, а я забыла напомнить. Понимаю, это досадная оплошность, но я и раньше достаточно часто оставалась с Лео, и Кэтрин не приходилось оставлять мне номер телефона.
– Хорошо, ни номера, ни названия – а что вы знаете об этом центре? Что она про него говорила?
– Только то, что он где-то в часе езды отсюда. Простите, это все, что я знаю. Мне очень жаль.
– У вас есть домашний телефон и адрес Хардмэнов?
– Да, конечно.
– Напишите мне его, пожалуйста.
Я киваю и спешу к тумбочке, чтобы записать то, что он просит, в блокноте, который лежит в ящике под телефоном.
Лейтенант Хендриксон подходит к двери и вызывает помощника из коридора.
– Возьмите телефонную книгу, – говорит он человеку, вошедшему в комнату, – и обзвоните все наркологические центры, чтобы найти мать покойного, Кэтрин Хардмэн. Она сказала, что это место в часе езды, так что пока не ищите ничего в Порт-Честере. Ограничимся Уайт-Плейнсом, Гринвичем, Скарсдейлом, Истчестером.
Я передаю листок с номером телефона и адресом Хардмэнов лейтенанту, который берет его не глядя.
– Это домашний телефон и адрес, – продолжает он разговор с помощником. – Нужно заодно и его проверить.
Я слушаю их разговор и делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться: сейчас начнется раскручиваться вторая половина этой двойной трагедии. Чем дальше, тем все будет запутаннее.
– У вас есть телефонная книга, мэм? – спрашивает меня лейтенант Хендриксон.
Я уже достала ее из того же ящика тумбочки и положила рядом с телефоном.
Помощник кивает и направляется к столу.
– А что насчет настоящего отца мальчика? Вы знаете что-нибудь о нем? Его имя, где он живет?
– Нет, не знаю. Судя по всему, он никогда не принимал участия в их жизни.
Помощник приступает к выполнению задания, а лейтенант Хендриксон возвращается ко мне и возобновляет расспросы о здоровье Лео и о том, как он выглядел, когда я укладывала его спать вчера вечером. Пока я отвечаю, в комнату входит тетя Одри, она в перчатках и держит лист акварельной бумаги, о котором я совершенно забыла.
– Что это? – спрашивает она, поворачивая бумагу в мою сторону, чтобы все видели портрет. Ни приветствия, ни соболезнований, ни искорки дружеского участия в ее глазах.
Я стараюсь изо всех сил сохранять спокойствие.
– Это портрет. Картина.
– Она написана кровью? – спрашивает она.
Лейтенант, который беседовал со мной, поднимает брови.
– Да, – отвечаю я. – Понимаю, это странно, но у меня в городе есть друг, художник. Он рисует кровью, кровь, разумеется, собрана добровольно.
– Чья это кровь?
– Это моя кровь. Он взял ее у меня. Понимаю, это весьма эксцентрично. Шокирует, на мой взгляд, но он очень талантлив. Я думаю, вы и сами видите.
Офицер Маккормик скептически смотрит на меня, затем переводит взгляд на лейтенанта.
– Кто ваш друг? – спрашивает она. – Как его зовут?
– Серхио.
– Серхио, а дальше?
– Извините, но я не знаю. Я знаю только его имя.
– Где живет этот просто Серхио?
– Где-то в Бронксе.
– Где именно в Бронксе? У вас есть адрес или номер телефона?
– Извините, но я не знаю. Это друг подруги. Возможно, если я посмотрю на карту, то смогу примерно указать район, где находится его студия, но меня привезли туда, и я не уверена, что смогу найти дорогу.
– А кто подруга друга?
– Ее зовут Дрим.
–
– Извините, понимаю, что все это звучит очень странно, но я сама художник, среди моих знакомых много художников, и некоторые из них отличаются изрядной эксцентричностью. Я не думаю, что Серхио или эта картина имеют какое-то значение.
– Для этого и существует полиция, мэм, чтобы решать, какое значение что имеет, чтобы вам не нужно было об этом думать.
Она прикасается ладонью к рождественским колокольчикам, свисающим с дверной ручки.
– Что это?
– Колокольчики, – отвечаю я. – Я очень крепко сплю. Хотела быть уверена, что проснусь, если Лео ночью подойдет к двери.
– Колокольчики. Потому что вы крепко спите. – Она тихо раздраженно хмыкает.
– Простите, – возмущаюсь я. – Не очень понимаю, что происходит. Я только что пережила худший кошмар в своей жизни, а теперь у меня такое ощущение, как будто… как будто меня допрашивают или в чем-то обвиняют. Я ничего не понимаю.
