– Я тоже буду скучать по тебе, mon petit. Я буду очень скучать по всем вам.
– А вы будете готовить тыквенный пирог с мамой и папой? – интересуется Октавио.
– Ах, Октавио, я бы очень хотела, но, увы, нет.
– Почему? – спрашивает он. – Они не любят тыквенный пирог?
– Я не увижусь с мамой и папой в День благодарения.
– Почему? – хором задают вопрос дети.
– Моих мамы и папы уже нет в живых. В День благодарения я буду их вспоминать, как мы это делали в Диа де лос муэртос.
– О, – сочувствует мне Одри. – Как жаль.
– Мне будет приятно думать, что вы все хорошо проводите время в кругу семьи. Я хочу услышать подробные рассказы обо всем, когда вы вернетесь.
Это наш последний день вместе перед Днем благодарения. Меня мучает голод, а еще я боюсь полной тишины, которая вот-вот воцарится в доме. Каждый год я с нетерпением жду, когда же закончатся каникулы с их молчаливым одиночеством, поэтому изо всех сил стараюсь сосредоточиться на сегодняшнем дне и насладиться последними часами, проведенными с детьми, каждой минутой.
Мы надеваем сапоги, пальто, шапки и варежки и выходим на улицу. Дети полны решимости поиграть в снежки, но первый снег слишком рыхлый и пушистый и почти не лепится, поэтому они просто гоняются друг за другом и обсыпают пригоршнями рассыпчатого снега. Солнце поблескивает сквозь деревья, в его лучах сверкает снежная пыль, оседая на ресницах и прилипая к шерстяным шапкам.
Наконец приходит время расставаться. Три часа. Дети в пальто и с рюкзаками на спинах ждут родителей. Подъезжают машины. Дети подпрыгивают от нетерпения, особенно те, кто уезжает из города – Одри уже несколько недель рассказывает о том, как она поедет на поезде к бабушке в Берлингтон. Они бросаются навстречу родителям с криками и объятиями. Лео стоит рядом со мной и держит меня за руку. Он печально свесил голову. Уже несколько раз он жаловался, что почти неделю не будет ходить в школу.
– Это всего несколько дней, – говорю я, опускаясь перед ним на колени. – Ты чудесно проведешь День благодарения. Будешь есть вкусную еду и развлекаться с родителями, сам не заметишь, как пролетит время, и ты вернешься в школу.
– Но я не хочу каникул на День благодарения. – Его голос дрожит. Уголки рта опущены, на маленьком подбородке образовалась грустная ямочка. – Я хочу каждый день ходить в школу.
– Я знаю, мой милый. Я бы тоже хотела.
– Au-revoir [43], мисс Колетт! – кричит Рамона, когда ее с братом забирает отец.
– Au-revoir, biquet! [44] – кричу я ей в ответ. – Счастливого Дня благодарения!
Серебристый седан Хардмэна подъезжает к подъезду. Я поворачиваюсь к Лео. У него течет из носа. Достаю из кармана салфетку и вытираю ему сопли.
– Лео, можно тебя попросить?
Он смотрит на меня, но не отвечает.
– Давай, ты каждый день будешь что-нибудь для меня рисовать?
Он кивает, печально улыбаясь.
– Мы увидимся только через пять дней, поэтому в нашу следующую встречу я жду от тебя пять рисунков. Рисуй, пожалуйста, самые обычные вещи – журнальный столик, кровать или стакан молока, – но тщательно прорисовывая все детали. Хорошо? Мне очень хочется увидеть, что у тебя получится.
Он снова кивает, глядя мрачнее тучи, но тут раздается стук. Я открываю дверь, за нею стоит Дэйв Хардмэн. Я выдавливаю из себя милую улыбку.
– Здравствуйте, мистер Хардмэн. Кажется, вы забираете Лео впервые?
– Кэтрин сегодня неважно себя чувствует, – отвечает Дэйв и приглаживает рукой волосы. – Не знаю, говорила ли она, что от нас ушла няня.
– Да, говорила.
Дэйв закатывает глаза и раздраженно поджимает губы.
– Так что, пока не найдем новую, я буду время от времени его забирать. Давай, дружок, – зовет он Лео, – пойдем.
Я поворачиваюсь к Лео, и он обнимает меня за талию в последний раз.
– Скоро увидимся, Лео, – шепчу я.
Он отпускает меня и идет вслед за Дэйвом к машине.
Не могу объяснить, но мне как-то неспокойно отправлять Лео с Дэйвом. Конечно, он каждый день остается с этим человеком, и я ничего не могу с этим поделать.
– До свидания, – кричу я в последний раз.
Лео оборачивается и машет рукой. Когда машина отъезжает, он смотрит на меня, и его лицо за стеклом кажется серым.
Я возвращаюсь, закрываю дверь и прислоняюсь к деревянной стене, одна во всем доме. Нерушимая тишина, огромное многоэтажное пространство надо мной – на мгновение к горлу подступает волна тошноты, и я испытываю дежавю от слишком знакомого ощущения, что меня похоронили заживо.
В ночь, когда дети уезжают, во сне мне снова является Вано. Мы сидим друг напротив друга в неровном свете огня в хижине Пироски. Он весь в поту. Пот стекает по его тонкой переносице. Капает с волос, закрывающих глаза. Я тоже потею. Палящий жар волнами находит на меня, от влажного воздуха в носу и во рту мне трудно дышать. Мы по очереди вздрагиваем от ощущения, что крошечные искры яростно обжигают нашу обнаженную кожу.
– Он идет, – говорит Вано. – Он уже здесь.
От его слов я вздрагиваю всем телом. Чернобог.
