Они долго мучили Вано и Пироску, а потом подожгли их вместе с избушкой. Я лежала на полу над телами своих любимых и рыдала, пока языки пламени лизали стены, пока загоралась крыша, пока весь дом вокруг меня не оказался в огне.
Дым жег мне глаза, душил меня, пламя кусало мою кожу, но я не двигалась. Вано и Пироску поглотил огонь, почему бы мне не сгореть вместе с ними? Но, как и говорил Эру, мое тело решило за меня и против воли разума вынесло меня наружу через огонь и дыру в пылающей соломенной крыше. Оно погнало меня через луга и леса в холодные воды реки. Там я отдалась течению, которое знало, что мне одновременно нужны и отдых, и боль, оно охлаждало и успокаивало мои ожоги, било меня о скалы и бросало на острые колючие ветки низко нависших над водой деревьев. В какой-то момент я потеряла сознание.
Я очнулась лицом вниз в стоячей воде. Снизу прямо на меня смотрели глаза – лицо цвета речной глины, борода и брови из плавающего черного мха, глазные яблоки налиты черной тушью. Мой крик взорвался облаком пузырей, и я рванулась за ним наверх, задыхаясь и отплевываясь, плача и причитая.
Ночь еще не закончилась, а может быть, наступила опять. Я понятия не имела, как долго находилась в воде. Не знаю, привиделось ли мне это лицо в темной воде или нет, но оно продолжало стоять у меня перед глазами как живое.
Нога болела, и я никак не могла нащупать дно и встать. Я вертелась, пытаясь разглядеть, что же причиняет мне боль, но никак не могла развернуться нужным образом, да и в темноте ничего было не разглядеть.
Несколько часов я неуклюже пыталась высвободить ногу, в то же время стараясь удерживать голову над водой. У меня получалось только второе, и я окончательно выдохлась. Я с трудом дотянулась до песчаного берега реки, уходящего под воду, и нащупала несколько камней размером с кулак. Благодаря этой шаткой опоре я смогла продержаться несколько часов, пока не защебетали птицы и не начало медленно светать.
Когда совсем рассвело, я снова собралась с силами и попыталась повернуться и увидеть, что же держит мою ногу. Краем глаза мне удалось заметить большой валун, под которым, видимо, и застряла моя нога. Потом я нырнула в воду и изогнулась, как будто делая сальто. Тут меня ждала удача, если так можно сказать: сквозь тусклый мрак удалось разглядеть, что нога прочно застряла между этим огромным валуном и другим валуном поменьше, вокруг них медленно плавали сгустки моей крови.
Я попыталась толкнуть валун, но это причинило мне нестерпимую боль в ноге. Он был слишком тяжелым, и в воде у меня не было рычагов, за которые можно было бы ухватиться, чтобы сдвинуть его. Я снова вынырнула на поверхность.
Глядя на деревья на берегу, я страстно желала очутиться среди них – никогда так ничего отчаянно не желала. Я внимательно изучала песчинки гравия, стрекозу, беспечно жужжащую над водяной пеной.
Я закричала.
Стрекоза улетела.
– Уилбур никогда не забывал Шарлотту. Несмотря на то что…
– Что это?
Мы с детьми сидим в библиотеке кружком, только один Октавио стоит, глядя на маленькую черно-белую иллюстрацию в книге, которую я показываю всем детям, и тычет в нее мизинцем.
– Это паутина в дверях сарая. И кто живет в этой паутине? – спрашиваю я детей, которые сгрудились вокруг меня на ковре и слушают сказку. Даже Томас отвлекся от книг о приключениях в стране Оз, чтобы послушать «Паутину Шарлотты». За окнами землю плотно укутал первый зимний снег.
– Шарлотта, – предполагает Одри и шмыгает носом, прикрывая его тыльной стороной руки.
– Нет, не Шарлотта, – мягко говорю я. – Ты ведь помнишь, Шарлотта осталась на ярмарке.
– Дети Шарлотты, – говорит Лео.
– Верно, Лео.
– Откуда у нее столько детей? – спрашивает Октавио.
– Ну, у пауков бывает очень много детей. Помнишь, Шарлотта говорила, сколько детей у нее будет? Пятьсот четырнадцать.
– У моей мамы в животике двое малышей, – заявляет Софи.
– Правда? Для человека и двое одновременно – это много.
Софи засовывает большой палец в рот и авторитетно кивает. Я продолжаю рассказ.
– Хотя он очень любил ее детей и внуков, ни один из новых пауков так и не занял ее место в его сердце. Она была единственной в своем роде. Нечасто везет встретить одновременно и настоящего друга, и хорошего писателя. Шарлотта… – я держу книгу перед собой и медленно поворачиваю ее, чтобы все дети увидели картинку, – была и тем, и другим.
Я закрываю книгу, аккуратно кладу ее себе на колени и развожу руки в стороны, привлекая внимание детей.
– Regardez! Nous avons fini le livre! [42] Я так рада. Мне бы не хватило терпения и ждать Дня благодарения, чтобы дочитать до конца. А вам? – спрашиваю я, обращаясь к Рамоне.
Она яростно мотает головой, вытаращив глаза.
– Что мы будем читать дальше? – спрашивает она.
– Хм, я не знаю. За выходные надо будет придумать что-нибудь по-настоящему интересное. Вы ведь испечете своим мамочкам и папочкам тыквенный пирог? Не забудете, чему научила вас мисс Марни?
– Да, – бормочут в ответ дети.
– Bien. Это будет так вкусно!
– Я не хочу праздновать День благодарения, – мрачно говорит Лео. – Я хочу ходить в школу.
