Бог безвременья полностью

– Не знаю. Но то же самое было и дома, в Зальцбурге. Мы говорили, что нельзя быть принятым и Богом, и людьми. Те, кто познал Бога и кого познал Он, всегда гонимы. Мне всегда казалось, что мы просто так себя успокаиваем. Но теперь мне иногда кажется, что так и есть. Когда у меня начинается припадок… Поверь, я вижу Бога. Бог показывает мне мир и зовет меня. Мир полон красоты, но во всем мире нет ничего прекраснее того, что показывает мне Он. Как будто я становлюсь единым со всем, и все становится единым с Ним. И все же именно из-за этого меня стали презирать, и изгнали даже родные. Теперь мне кажется, что путь к святым местам долог и труден и что единение с Богом обходится очень дорого.

– Мне кажется, тебе повезло, – тихо проговорила я. – Твое изгнание вознаграждается восторженными видениями – единением с Богом. А как найти утешение тому, кого презирают и люди, и Бог?

Он придвинулся ближе и обнял меня.

– Знаешь, эти видения – они же не для меня одного. Просто иногда я вижу то, что вечно и истинно. Оно и сейчас здесь: весь этот мир – это нижние ветви прекрасного плодоносящего дерева, по которым струится дивная Божья слава, и сияющие существа наполняют воздух, и все радостно поют, поднимая нас, и меня, и тебя, в мир бесконечной любви.

Он тихонько засмеялся и бросил в огонь ветку.

– Раньше я не говорил об этом, зная, что меня сочтут сумасшедшим. Но потом мне стало безразлично. Люди и так уже считают меня сумасшедшим, нет смысла скрывать. Я стал рассказывать об этом всем: «Слава и любовь вокруг нас, которые мы вдыхаем с каждым вдохом, они всегда здесь, только захоти». То, что я вижу, оно и твое тоже – только захоти.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– Но ты… ты перевернула мою теологическую систему. У меня есть мой Бог, у меня есть моя живопись, у меня есть моя любовь, у меня есть мир. Слишком много всего хорошего!

Он весело всплеснул руками.

– Я слишком мало благодарю Бога. Должно быть, я делаю что-то не так.

Я прильнула к нему, уткнувшись головой ему в шею, и его руки, пахнущие шерстью и соснами, обнимали меня. Той ночью в палатке, под нашими новыми теплыми одеялами, мы прижались друг к другу, и я целовала его, а он радостно гладил руками мое странное тело, которое, казалось, любил, несмотря на его странность. Позже, когда он уснул, я подняла голову.

– Анна, – прошептала я так тихо, что он бы не услышал меня, даже если бы не спал. – Анна, так зовут ту, кого ты любишь, Анна, которая любит тебя.

Если Пауль и услышал меня, то сквозь сон, а я провела беспокойную ночь, боясь, что другие уши могли уловить мои слова – внезапно навострившиеся волчьи уши. Как далеко может простираться слух бога? Не скачет ли он уже к нам, не кружит ли вокруг нашего лагеря? Я много раз просыпалась той ночью в уверенности, что слышу, как он приближается, слышу его шлепающие шаги в темноте, что вот-вот он набросится и заберет то, что я осмелилась посчитать своим. Но я напрасно потеряла сон, он не пришел в ту ночь, как мне следовало бы знать самой. Бог безвременья не приходит, когда его ждут; он любит заставать врасплох.

Например: яркий зимний день, неожиданно теплый, сразу после сильного снегопада. Пауль и я, с пристегнутыми к ногам снегоступами, поднимаемся в гору, смеясь и тяжело дыша, к самой высокой точке, до которой только можно добраться. На высоком скалистом уступе, глядя на огромную белую снежную чашу мира, с рваными облаками по краям и розовым небом за ней, Пауль взял мою руку в рукавице в свою.

– Все это наше, – сказал он, показывая рукой на открывающийся перед нами вид, – представляешь? Мы как короли и королевы.

Он вздохнул глубоко, ощущая себя победителем, и, улыбаясь, обозревал свое королевство, самый милостивый из королей, когда-либо живших под солнцем.

Я пыталась подражать – я всегда пыталась подражать ему. Я сделала медленный глубокий вдох, посмотрела на мир внизу и улыбнулась.

И потянула носом.

– Думаю, здесь кто-то есть, – сказала я. – Пахнет дымом.

Он ничего не ответил, и я обернулась.

Пауль слепо смотрел вперед, в небо, с открытым ртом, захваченный открывшимся ему зрелищем всех ярких ангелов Божьих, восходящих и нисходящих по сверкающим ступеням, и созерцая их в благоговении. Он упал на землю, содрогаясь от неудержимого величия увиденного, и я упала рядом с ним. Я встала только много часов спустя. Он так и не поднялся.

На полуслове, на середине объятия, в разгар ваших надежд, в тот момент, когда совершенно немыслимо представить, что такое может произойти: именно тогда приходит бог безвременья, и всему наступает конец.

Я подъезжаю к дому Хардмэнов в одиннадцать и паркуюсь на улице. Утром я обнаружила свежую вмятину на переднем крыле своей машины и треснутую фару, но понятия не имею, откуда они взялись. На ум приходит история о докторе Джекиле и мистере Хайде: в одном человеке уживаются две личности, днем он добропорядочный гражданин, а ночью – исчадие ада. Это я? Скрываюсь бегством, попадаю в аварию, кто знает, что еще могло случиться?