Рядом с картиной в стеклянной витрине среди набросков, писем и журнальных страниц, исписанных элегантными каракулями Ван Гога, выставлены рядом две фотографии. Это старые черно-белые портреты двух подростков с густыми волнистыми волосами, выступающими бровями и угрюмыми ртами. Винсент и его старший брат Тео.
– Смотри, Лео, вот фотография Винсента Ван Гога, художника, написавшего эту картину.
Лео тоже подходит к витрине, и я указываю на фотографию слева.
– А это кто? – спрашивает он, указывая на фотографию справа.
– Это старший брат Винсента Ван Гога, Тео.
– Его брат?
– Да, его брат.
– У Бинсима Ванго был брат?
– У Винсента Ван Гога. Да, у него был брат. Вот он.
– А брат Винсима Ван Гога умер?
Я смотрю на него.
– Ну, да. В конце концов он умер. Они оба умерли. Они оба жили и умерли до твоего рождения.
– В машине?
– Что?
– Его брат умер в машине?
– Нет. Не думаю, что он умер в машине. Почему ты об этом спрашиваешь?
Он пожимает плечами. Я опускаюсь на одно колено, чтобы стать с ним вровень, и продолжаю смотреть на фотографию под стеклом, пытаясь вести себя непринужденно. По моему опыту, детям часто удобнее разговаривать, когда на них не смотрят прямо.
– Кто-то из твоих знакомых умер в машине? – спрашиваю я как можно более беспечным тоном.
Боковым зрением я вижу, как он едва заметно кивает головой.
– И кто это был?
Он молчит какое-то время, и я поворачиваюсь к нему. Закусив нижнюю губу, он размышляет, а потом внезапно наклоняется ко мне, прижимает руку к моему уху и шепчет:
– Макс.
Примерно через час прогулки по тихим галереям музея Лео начинает отвлекаться, поэтому я покупаю ему бутерброд с копченым лососем и сливочным сыром в музейном кафе, мы надеваем пальто и шапки и выходим на улицу, чтобы поесть на скамейке. Прохладно и слегка ветрено, но скоро наступит зима, и станет намного холоднее.
Моя голова кружится, как облака Ван Гога. Я не знаю, что делать с тем, что сказал Лео в галерее, но не хочу давить на него. Он внезапно начинает веселиться и дурачиться, карабкается по скамейкам, балансирует на невысоком бордюре вдоль тротуара и придумывает бессмысленные шутки про «тук-тук».
– Тук-тук, – говорит он, пока я разворачиваю его бутерброд.
– Кто там?
Он оглядывается, пытаясь найти ответ.
– Музей.
Мы уже не в первый раз разыгрываем эту комедию, и я примерно знаю, чем закончится шутка, но иду ему навстречу:
– Какой музей?
– Музей-пузей! – восклицает он и заливается хохотом.
– Ах! C’est drole! Je ris si fort qu’il fait mal! [59]
Я притворяюсь, что смеюсь, и держусь за бока, словно от боли. Он спрыгивает с бордюра и начинает кашлять. Это неглубокий, легкий кашель, а не его обычный мучительный кашель с мокротой, и мне кажется, что в последнее время он чувствует себя лучше.
Когда он перестает кашлять, я хлопаю по скамейке, и он плюхается рядом. Отдаю ему бутерброд, и он принимается за еду, периодически подпрыгивая на сиденье. Никогда не видела его таким веселым и энергичным.
– Тu aimes le sandwich? [60]
– Oui, – говорит он, подпрыгивая и жуя. Он берет кусок бледно-розовой рыбы и показывает мне. – Это что?
– Ç’est saumon fumé. Копченый лосось. Тебе нравится?
– Да, – говорит он и кладет рыбу в рот.
– Тебе понравился музей?
Он энергично кивает, тараща глаза.
– Хорошо. Я очень рада. Ты составил мне прекрасную компанию для похода в музей.
– Да. Я составил прекрасную компанию, – повторяет он, и я смеюсь.
– Может быть, когда-нибудь одна из твоих картин окажется в музее, и люди со всего мира будут приезжать посмотреть на нее.
– Да! – восклицает он, подпрыгивая. – И моего брата тоже. Приедут посмотреть на моего брата.
– Твоего
– Макс!
– Но я думала, что Макс – это жираф?
– Ну, теперь он жираф, но раньше он был моим братом.
Я выковыриваю из его бутерброда крошечный кусочек лосося.
– Можно?
– Конечно, – отвечает он.
Я подношу лосося к носу и вдыхаю дымно-соленый запах.
– Так значит, это твой брат погиб в машине?
Он откусывает, кивает, а потом поворачивается ко мне, приложив палец к губам.
– Т-с-с! – шепчет он. – Мы об этом не говорим.
Меня охватывает болезненная тоска. Хочется плакать. Мне нужно что-то сказать. Есть что-то, что ему нужно услышать от такого ответственного и заботливого взрослого, как я, но что именно? Да, Лео, мир – это юдоль скорби, радуйся, что тебе придется провести в нем всего лет восемьдесят? Или – не жди от жизни ничего, кроме горя и боли, и ты не разочаруешься?
Циничный взгляд на жизнь – это не то, что ему нужно. Ему нужно то же, что и мне, – знать бы только самой, что мне нужно, – поэтому вместо утешений я говорю:
– Ой, прости. Я не знала.
Сквозь деревья пробиваются солнечные лучи, колеблясь в такт движениям голых качающихся ветвей. Несколько оставшихся листьев безрассудно пламенеют, цепляясь за ветки. Опавшие листья лежат на земле и в одинаковых лужах на мостовой, образуя на поверхности воды красочные мозаики.
