— Его не стало внезапно. Острый инфаркт миокарда. Скорая, реанимация, смерть. Ещё час назад с ним всё было хорошо, а потом его уже не было. Забавная часть этой истории состоит в том, что папа до пенсии считался одним из лучших кардиохирургов Португалии, а на симптомы расшатанности собственного сердца не обратил внимания.
Она невесело усмехнулась и сделала ещё один глоток. Виктор молча слушал, не рискуя прерывать её и даже шевелиться.
— Ни я, ни Матеуш не умеем без него жить. Я была разбита, Мэт сорвался с цепи: дрался с одноклассниками и друзьями, устраивал скандалы на ровном месте или неделями молчал, объявлял голодные забастовки и прятался от меня в компьютерные игры и телевизор. В конечном итоге нам посоветовали кардинально сменить обстановку.
Сара подняла руки ладонями вверх и пожала плечами.
— И вот мы тут. Пытаемся обрести себя заново.
Виктор не находил правильных слов. Пока он отметал варианты вроде «сожалею» и «уверен, всё будет хорошо», пустые и бессмысленные, как напрасные отговорки, Сара опустошила свой бокал и отправила в рот ломтик груши. Вдумчиво и неторопливо его прожевав, она направила в Виктора палец и сказала:
— Впрочем, тебе ли меня не понять.
Он коротко усмехнулся и кивнул. Выудил из-под футболки кольцо, на которое указывала Сара, и, сжав в кулаке, признался:
— Её нет уже почти два года, а я до сих пор не могу придти в себя.
Сара с пониманием покачала головой, наполняя их креманки новой порцией ликера.
— Как долго вы были вместе? — спросила она, закупорив бутылку.
— Женаты тринадцать лет, знакомы девятнадцать, — почти шепотом ответил Виктор. Он ни с кем посторонним не обсуждал Бруны, он и с близкими давно перестал о ней говорить, не позволяя этого даже её родителям. Слишком болезненно. — Она была моей первой и единственной любовью.
Сара вздохнула и подперла голову рукой.
— Вероятно, это не совсем то, что ты ожидаешь услышать, но… думаю, ты никогда и не сможешь полностью оправиться.
Он не ответил и залпом выпил весь ликер из своего бокала. Виктор и вправду не ожидал, не хотел этого слышать. Он и сам знал, что смерть Бруны сломила его бесповоротно и навсегда, и ему не нужны были лишние напоминания. Впрочем, как не были нужны и утешения. В конечном счете, ему было нужно лишь молчаливое понимание, а Сара лучше кого бы то ни было — лучше самого Виктора — понимала, каково ему. Она теряла куда больше, чем он. И держалась порядком лучше.
— Где отец Матеуша? — после длительной паузы, за которую Сара выпила свою порцию и снова наполнила их бокалы, спросил Виктор.
Она метнула в него короткий цепкий взгляд.
— Официальная версия: мертв.
— А правдивая версия?
Сара вздохнула и откинулась на спинку стула.
— Правда состоит в том, что его отцу нет никакого дела ни до чего, кроме медицины и научной деятельности, и то уже лет тридцать.
Виктор взметнул вверх брови, и она кивнула его догадке.
— Да, он порядком старше меня. Преподавал у меня в университете. Женатый, самовлюбленный, поглощенный своим делом, живой.
— Почему же ты врешь сыну?
Сара цокнула языком. Выражение её лица резко сменилось.
— Потому что ему лучше думать, что папа мог бы его любить, если бы был жив. Чем знать, что у живого папы есть дела куда важнее и любимее, чем родной сын.
— Он рано или поздно узнает об обмане.
— Пусть узнает, — с вызовом произнесла она. — Пусть лучше обвинит меня во вранье, чем будет расти с комплексом неполноценности и ненужности.
Она подхватила пачку сигарет, поверх которой уже некоторое время задумчиво вращала зажигалку, и, резко спохватившись с места, порывисто зашагала к боковой двери.
— Сара! — Виктор бросился ей вдогонку, проклиная свою несдержанность. При всей своей скрытности ему бы стоило понимать, во что можно, а во что не стоит совать нос. Он выскочил во двор и наткнулся на Сару, дрожащими, неподатливыми руками разжигающую сигарету.
— Ты не против, если я тут закурю? — покосившись на него исподлобья и устремив сигарету в ковш ладони, осведомилась она. Виктор мотнул головой.
— Конечно, не против.
Несколько раз безуспешно чиркнув зажигалкой, Сара наконец добыла из неё огонь. Глубоко затянувшись и неторопливо выдохнув через нос, она повернулась к Виктору и спросила:
— Осуждаешь меня?
Её глаза смотрели проницательно, насквозь. Он поежился под этим тяжелым, непривычным взглядом и снова покачал головой.
— Я с тобой не согласен. Но не осуждаю. В конце концов, кто я такой, чтобы осуждать?
Она горько улыбнулась, отворачиваясь. Какое-то время они так молча стояли: Сара смотрела куда-то в сторону, торопливо прикладываясь к сигарете; Виктор смотрел на неё и испытывал неясные, наталкивающиеся на сопротивление, позывы извиниться. А затем, докурив, она снова посмотрела на него со своей привычной широкой улыбкой: веселой, приветливой и лучезарной. Неожиданно для самого Виктора, его это неприятно поразило. Сара надела маску. Это он, так неосторожно разбрасываясь собственным мнением, о котором его никто не спрашивал, растоптал её уязвимую откровенность.
— Мне пора идти, — сказала Сара, пальцем сбивая с окурка дымящийся пепел. — Ещё раз с Новым годом!
