– Думал, ты все поняла. Я это выдумал, Кит. Готов поспорить, как минимум половина из наших коллег преувеличила свои грехи – если не полностью выдумала, – чтобы перещеголять друг друга. Чтобы заслужить одобрение Гуру.
С одной стороны, я испытала облегчение, узнав, что не я одна приукрасила свою тайну. С другой стороны, я расстроилась: разве мы можем освободиться от страха перед осуждением, если все наши проступки выдуманы? Какой в этом смысл?
– Продолжайте, – сказала Гуру у меня в ухе.
К Джереми вернулся более-менее здоровый цвет лица, так что София отошла от него и спокойно продолжила приготовления. Она взяла с металлического подноса спиртовой тампон и разорвала упаковку. Затем погладила меня по правой ноге, пока я не обмякла на столе, будто труп. Она протерла спиртом подушечку большого пальца ноги. У меня перехватило дыхание.
– Метка на пальце – это дань всем знаниям, которые мы обрели, – сказала София. – Три вер- шины треугольника символизируют три принципа «Уайзвуда». Треугольник и ствол вместе образуют вечнозеленое дерево, напоминающее нам о том, где началось наше перерождение. А вписанные в узор буквы И и Б означают «Испытания Бесстрашия», ради которых мы все здесь и собрались.
«Это просто татуировка». Я выдохнула, вспомнив свою звездочку на виске. Я набила ее через неделю после маминой смерти. Нат тогда подумала, что я свихнулась. То же самое она сказала бы и сейчас. Но чем это отличается от ситуации, когда парень набивает на груди имя девушки? Или когда члены семьи в память об умершем близком делают одинаковые татуировки в форме ангельских крыльев? Нам хотелось выразить свою преданность делу, оставить на себе ежедневное напоминание о том, к чему стремимся. У всей пережитой боли был смысл. Гуру часто напоминала нам о том, что боль – это прощальный дар покидающего нас страха. В нашем случае все так и было. С каждым испытанием мы на шаг приближались к бесстрашию. Я не знала, как объяснить это Нат, чтобы она поняла.
«Ее здесь нет, – напомнила я себе. – Не поддавайся страху перед осуждением».
Если бы моя сестра действительно находилась тут, она бы сказала, что я хожу за Гуру хвостиком, как пустоголовая собачка без своего мнения и разума, но это было не так. Я знала, что Гуру мной манипулирует. Я знала, что она настраивает нас друг против друга, чтобы мы сближались только с ней, а не между собой. Я знала: она говорит мне то, что я хочу слышать, чтобы усилить свою власть надо мной.
Но меня интересовали не столько причины ее действий, сколько сами действия. Каждое подмигивание, каждый комплимент, каждое объятие – все это дарило мне ощущение нужности. Большую часть времени мне было не важно, говорит ли она остальным все то же самое. Я жаждала ее одобрения.
Гуру не пыталась втиснуть меня в рамки, которые бы меня стесняли, не заставляла меня жить так, как мне не хочется. Она могла проявлять жесткость, но в то же время она оставалась правой: страх – это чудовище, которое создаем мы сами. Страх владеет нами только до тех пор, пока мы ему это позволяем.
«Ты неудержима, как прилив, Котенок. Ты тот самый человек, которого не хватало “Уайзвуду”».
– Сандерсон? Рейанна? – позвала София.
Они встали. Сандерсон откашлялся:
– Я не уверен, что согласен…
Рейанна скривилась. Он сглотнул и подошел к столу.
– Ты держи ноги, а ты – руки, – велела София.
Потные ладони обхватили мои лодыжки, сухие – стиснули запястья. Я напомнила себе: Гуру говорила, что прикосновения допускаются во время испытаний, если они не приносят удовольствие. Я заставила себя не думать о том, как давно я не прикасалась к другим людям – помимо Гуру, – не считая упражнений на занятиях. Но цифра все равно всплыла в мозгу: шесть с половиной месяцев. Я отказывалась думать о маминых объятиях и поцелуях последнего бойфренда. Я проигнорировала крамольную мысль о том, что прикосновения – это форма социализации, а социализация – это как раз то, что делает нас людьми.
Я старалась не двигаться. Интересно, чувствовала ли Рейанна, как пульсируют венки у меня на запястьях? София коснулась спины, чтобы успокоить меня, она продолжала говорить о важности боли и о том, как она делает нас сильнее.
– Шоу начинается, – объявила она наконец. Хрустнув коленями, София присела, чтобы оказаться на одном уровне со мной. Ее ногти вонзились мне в плечи. – Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты делаешь. За то, что помогаешь вернуть ее.
Я покосилась на доктора:
– Кого?
Та указала на стул в углу комнаты:
– Розу. Каждый раз, когда я чувствую себя особенно живой, как сейчас, когда кровь так и звенит в жилах, ко мне возвращается дочь. Сегодня ты помогла ей оказаться здесь.
Она ведь говорила в переносном смысле, да?
Рейанна отодвинула Софию:
– Давай-ка к делу, док. – Она заняла место Софии возле моей головы и достала зубочистку изо рта. – Сейчас нужно побыть смелой.
Я уткнулась подбородком в стол и встретилась взглядом с Рейанной. Лучше не думать о том, что у доктора, который будет колоть мне ногу иголкой, возможно, галлюцинации.
