– Знаешь, что я думаю? По-моему, ты буквально кричишь о том, что тебе нужна помощь. Ты хочешь выбраться отсюда, но не можешь, потому что Ребекка промыла тебе мозги и внушила, что, eсли ты уедешь отсюда, настанет конец света.
– Я уже говорила тебе, что промывание мозгов – это не доказанное наукой понятие.
– Дай мне поговорить с Ребеккой.
– Ни в коем случае. – Кит напрягается всем телом. – Ты начнешь оскорблять ее и опозоришь меня. Мне и до «Уайзвуда» не нужно было, чтобы ты лезла в мои дела, а теперь тем более. Я пришла за тобой в лес, потому что хотела тебе помочь, вот и все.
Новообретенная напористость сестры застает меня врасплох. Я указываю на свою распухшую губу:
– И как, помогла?
– Ты сама пронесла сюда телефон.
– Так вот в чем мое великое преступление?
– Ты солгала нам.
– Ты знаешь, почему я не люблю оставаться без телефона, Кит.
– Это был шанс преодолеть свой страх.
Прожигаю ее взглядом:
– Где ты вообще была всю ночь? Я раз десять проверяла твой номер. Места себе не находила от тревоги.
– Я пыталась отговорить Гордона от очень глупого поступка.
– Почему он так странно себя ведет?
Сестра хмурится, поглядывая на детектор дыма:
– Он пресмыкается перед Гуру.
«А ты, стало быть, нет?» – думаю я, приподняв одну бровь.
Она резко поворачивается ко мне, и я начинаю беспокоиться, не озвучила ли случайно свою мысль.
– Ты давно уже ничего обо мне не знаешь, Натали.
Я смотрю на ее остриженные волосы и потускневшую кожу. Ямочки на щеках исчезли. Во взгляде не осталось легкости. Пытаюсь найти черты своей сестры, но она превратилась в бледную тень того урагана, которым была когда-то. Она ожесточилась.
Я понимаю, что Кит права. Она наклоняет голову набок:
– Ты вчера упоминала, что нам нужно поговорить.
– Сейчас неподходящий момент.
Она сжимает левую руку в кулак, потом расслабляет:
– Очень даже подходящий.
– Отстань, Кит. Я не в настроении.
– С тех пор как мы были маленькими, я успела отрастить хребет. Ты больше мной не командуешь. Либо говори сейчас, либо вообще не говори.
– Ладно, – отвечаю я. Теперь мне даже хочется поскорее выплюнуть страшные слова. Мысль о том, какую боль они ей причинят, вызывает у меня одновременно восторг и отвращение к себе. – Мама спланировала свою смерть. А я ей помогла.
Я НЕ ДОЛЖНА БЫЛА хромать. Преодолев второе ИБ, я освободилась от боли.
И все же я осторожно наступала на правую ногу, прибираясь в классе после занятия: вытряхивая мусорное ведро и поправляя стулья. Чтобы отвлечься от пульсирующего ощущения в ступне, я набросала для себя несколько заметок: у кого из учеников замедлился прогресс, как я могу им помочь. Жгучая боль стрельнула от пальца вверх по ноге, заставляя меня поморщиться. Я надеялась, что татуировка быстро покроется болячкой.
«Татуировка? – язвительно возразила Нат. – Может, будем называть вещи своими именами? Тебе поставили клеймо. Как долбаной овце».
«Это символ. Я больше не боюсь боли».
«Да как ты можешь верить в эту хрень?!» – закричала она.
Я заскрипела зубами. Сестра всю жизнь указывала мне, как я должна думать. Она считала, что неспособность ни во что не верить делает ее умной. Когда я была в третьем классе, она высокомерным тоном сообщила мне, что Санты не существует. Мама с удовольствием продолжала бы играть в него – пачкать записки с благодарностями сажей, поедать печенье – до самого нашего отъезда в университет, если бы Нат не разрушила иллюзию.
В подростковом возрасте сестра решила, что она больше не верит в Бога. Она указывала на логические дыры в богословии, нестыковки в сюжетах, которые мы все детство читали на уроках катехизиса. Но ей мало было перестать верить самой; ей обязательно надо было высмеивать любого, кто еще продолжал верить в Бога. Она не находила в вере то, что находила я: утешение, ощущение того, что где-то там есть кто-то, кто помогает добру немного перевешивать зло – или хотя бы оставаться в равновесии с ним. И что с того, что мне не хотелось верить в случайность и бессмысленность нашего существования? Что с того, что я хотела видеть в жизни какой-то смысл? В конце концов, какая разница, кто прав, верующие или неверующие? Наши взгляды имеют значение здесь и сейчас.
Нат гордилась тем, что уничтожала то, что казалось ей чушью. Она считала, что привычка во всем сомневаться делает ее лучше. По-моему, она просто делала ее несчастной. Если я позволю ее голосу и дальше влезать в мои мысли, она отнимет у меня «Уайзвуд» точно так же, как отняла Бога.
Я открыла дверь домика. Меня окатило волной ледяного воздуха. Я спрятала подбородок в воротнике куртки, с ужасом ожидая, что скоро от холода начнут склеиваться волоски в носу. Солнце с трудом пробивалось сквозь облака цвета грязной мыльной воды.
Теперь я понимала, почему в это время года здесь так мало гостей.
