– «Уайзвуд» построен на деньги нашей семьи. Я чувствую ответственность перед всеми, кто приезжает сюда. Здесь людей обманывают и обворовывают. Я должен положить этому конец.
«Обманывают и обворовывают»! Он совершенно не верил в наши принципы. А я-то восхищалась им. Он помогал мне планировать занятия, слушал мои рассказы о маме даже тогда, когда всем остальным уже наскучило мое горе. Выходит, я о нем ничего не знала, даже его настоящего имени.
Он понизил голос:
– Все время, что я провел здесь, я старался не высовываться. Никому не доверял, ни с кем не сближался. Нельзя было рисковать. – Его голос смягчился. – Потом появилась ты, и, несмотря на все опасения, я открылся тебе. Ты хорошая девушка, я надеялся, что тебя не пригласят в ВК. Когда же это произошло, я сказал себе, что смогу присмотреть за тобой, защитить тебя. Глупая надежда. – Он потер лицо руками. – Не могу смотреть, как эти чудовища тебя калечат. Я рассказал тебе все, потому что ты мне очень дорога, Кит. Я не позволю Ребекке навредить тебе, как она навредила моей семье.
Я выпятила подбородок:
– Она бы никогда этого не сделала.
– Она уже это делает. Она тебя околдовала.
Мне до смерти надоело, что все вокруг лучше меня знают, как мне жить. Джереми волновала только его собственная нелепая история – ему было плевать, кто пострадает от его попыток доказать свою правоту. Я представила, что произойдет, если Гуру придет конец, а «Уайзвуд» рухнет. У меня закружилась голова.
Я проверила часы:
– Я сегодня собиралась пообедать с Рут. Мы хотели разобрать планы занятий.
– Пожалуйста, прошу тебя, не выдавай меня. Я не знаю, что она сделает.
Я закусила щеку изнутри, а потом побрела к столовой, оставив бывшего друга стоять на морозе в одиночестве.
– Они разложены в алфавитном порядке! – крикнул он мне вслед. – Верхний левый ящик стола.
Я ЖАЛЕЮ О СВОИХ словах, как только они срываются с языка. Как я могу быть такой мстительной? Тянусь к сестре, чтобы взять ее за руку, но она отодвигается.
– О чем ты? – Ее голос дрожит.
– Мама умерла не внезапно, – говорю как можно мягче. – Она заставила меня записать ее к врачу, занимающемуся эвтаназией. Она хотела уйти из жизни на своих условиях.
Лицо Кит бледнеет. Меня гложет чувство вины, я смотрю в окно. Снег валит уже не так сильно. Разглядываю снежинки, лениво опускающиеся на землю. Представляю, как они садятся кому-то на языки, ресницы и раскрытые ладошки в крошечных варежках. Вспоминаю, как мы с Кит, еще маленькие, в зимних комбинезонах стояли на тротуаре во время поездки к дяде, запрокинув головы. Прямо как те девушки, выходившие из столовой.
Я заставляю себя продолжить:
– Она умоляла меня, Кит. Сказала, что первой попросила тебя, но ты отказалась. Она хотела сделать это, пока тебя нет. Пыталась уберечь тебя от боли.
Ее губы белеют вслед за щеками.
– Я отказалась, потому что мы с тобой договорились, что она должна бороться. Я даже не попрощалась.
Я сажусь на кровать и смотрю в пол:
– Она сказала мне, что простилась с тобой. Перед твоим отъездом на девичник она сказала, что очень тебя любит и гордится тобой.
Взгляд Кит становится суровее.
– Но
Некоторое время мы обе молчим.
– Ты отняла у меня эту возможность. – По ее щеке стекает одинокая слеза. – Ты смогла подержать ее за руку и сказать ей, как любишь ее. Утешить ее в последние мгновения.
Я ничего не отрицаю. Голова начинает пульсировать в такт с разбитой губой.
Кит сцепляет руки в замок:
– Неужели вы обе так плохо обо мне думали? Считали, что я не справлюсь? Что мне лучше упустить шанс попрощаться с родной матерью, чем испытать эту боль?
Я стараюсь ответить еще мягче:
– Я выполняла ее последнюю волю, Кит. – Сколько раз я проклинала маму за то, что она поставила меня в такое положение, и себя за то, что согласилась? Ведь не могла же она не понимать, что я не смогу вечно врать сестре. Она думала, что я заберу наш секрет с собой в могилу?
– Врешь, – выплевывает Кит. – Ты воспользовалась последним шансом стать ее любимицей. В кои-то веки оказаться той, кого она выбрала.
Я вздрагиваю – она бьет по больному. Несколько лет, мучаясь бессонницей по ночам, я лежала в кровати и пыталась понять, что же мной двигало. Было ли это бескорыстным желанием помочь нашей матери? Ведь я взвалила на себя эмоциональную ношу и выполнила ее ужасную просьбу. Или все же я, вечно ощущающая себя в нашей семье третьей лишней, хотела оказаться единственной, кто будет с мамой в последние минуты? Каждый раз, когда я думаю об этом, у меня пересыхает во рту.
Кит хватается за грудь, словно у нее вот-вот остановится сердце:
– Поверить не могу: моя родная сестра так со мной поступила.
Я опускаю голову.
– Ты столько времени скрывала от меня правду. Два года я на стенку лезла, виня себя в том, что меня не было рядом. А оказывается, ты бы мне и не позволила проститься с мамой. – Она наклоняется вперед, обхватывает себя под коленями. – Это твой самый худший поступок за всю жизнь.
