– Я не видел ее уже несколько недель. – Его голос дрожит. – Она считала, что кто-то из сотрудников что-то против нее замышляет. Она вызывала меня по ночам, уверенная, что у нее под дверью прячутся злоумышленники. – Мужчина заговорил быстрее. – Я проверял каждое подозрение, каждую предполагаемую зацепку, но не нашел ничего, что подтвердило бы ее слова. Здоровая бдительность – это хорошо, но… мне кажется, она скатилась в паранойю. – Гордон качает головой, уткнувшись носом в мокрый шарф. – Он провонял водорослями и соленой водой. Ее запах выветрился.
Он бросает шарф мне. Ветер воет вокруг нас, едва не сбивая меня с ног.
– И что дальше?
Гордон с нажимом проводит пальцами по щекам:
– По словам мисс Коллинз, Гуру велела отвезти ее на материк и заявила, что ей опасно сюда возвращаться, пока мы не «устраним угрозу». Я тогда на полдня ушел на практику и не знал, что она уехала, пока мисс Коллинз не вернулась обратно на «Песочных часах». Она сказала мне, что Гуру велела нам в ее отсутствие продолжать работать в обычном режиме. – Он хрустнул костяшками пальцев. – Якобы Гуру оставила мисс Коллинз за главную. Никто не должен знать, что ее нет в «Уайзвуде», даже остальные сотрудники. – Гордон заламывает руки. – С тех пор никаких вестей от Гуру нет.
У меня внутри все переворачивается.
– Ребекка уехала из «Уайзвуда» до того, как я сюда попала?
Он кивает.
Значит, приказ украсть телефон и устроить мне пытку в лесу отдала не Ребекка. Это сделала моя сестра.
Я ПОКРЕПЧЕ СЖАЛА РУЛЬ «Песочных часов». Судно прыгало по волнам.
– Море сегодня гневливое, – заметила Гуру со своего диванчика.
Я выровняла дыхание.
– Все будет хорошо. – Я подождала несколько секунд. – Мне взять курс на Рокленд?
Она перестала дергать ногой. У нее под глазами залегли синие тени.
– Ты же знаешь, что ноги моей больше не будет на материке. Это гнусное общество лишило меня всех и всего, что было мне дорого.
– Тогда куда мне вас отвезти?
– Это же был твой план. Вот и думай сама. – Гуру пробормотала что-то про Джереми: про то, как она всегда знала, что с ним что-то нечисто.
Мы плыли в молчании. От каждой волны, подбрасывавшей «Песочные часы», на приборной панели перекатывался туда-сюда старый секундомер. Когда стук окончательно меня утомил, я бросила часики на сиденье. После тишину нарушали только удары воды о борт. Я замедлила ход.
Каждая клеточка моего тела противилась этому, но я собрала волю в кулак и все же обернулась. Сдержанным тоном я задала вопрос, который мучил меня с того самого момента, как я увидела свидетельство о смерти:
– Почему вы не рассказали мне, как умерла моя мама?
Гуру замерла. Ее глаза едва заметно распахнулись.
Я почувствовала, как все мое тело напрягается – челюсти, плечи, руки, – и заставила мышцы расслабиться.
– Вы знали, что она записалась на эвтаназию. Почему вы это от меня скрыли?
«Предательница!» – вопил мой мозг.
Гуру издала глухой нечленораздельный звук, но так ничего и не сказала. У нас над головами закричала чайка.
– Вы сами проповедуете, что ложь, даже во благо, – это яд, – добавила я.
«Эта женщина подарила тебе новую жизнь».
– А как же «честность любой ценой»?
«И вот как ты ей отплатила?»
Гуру смахнула удивление с лица и снова нацепила маску высокомерия:
– Ты утверждаешь, что я лгунья?
– Я просто прошу вас объясниться.
– Поговорим об этом в другой раз. – Гуру отмахнулась от моих слов, будто от мошек, словно говоря: «Какое мне дело до тебя, когда моя собственная жизнь в опасности».
Комок ярости разрастался у меня в груди с тех самых пор, как я поняла, что рассказ Джереми правда: свидетельство о маминой смерти с рукописной пометкой – тому подтверждение. Несколько часов я глотала гнев, позволяя ему тихо тлеть, чтобы хватило сил сделать то, что нужно. Теперь же ярость вырывалась наружу. Язык так и чесался от желания все высказать.
– Почему так выходит, что ваши нужды всегда идут впереди наших потребностей?
Гуру припечатала меня уничтожающим взглядом:
– Разве мы недостаточно времени потратили у меня в кабинете, обсуждая твою несчастную мать? Похоже, у тебя регресс.
Все вечно меня недооценивали. Ах, эта покладистая, дружелюбная Кит – она согласится со всем, что мы скажем, у нее в голове одна чистая небесная гладь. Гуру все еще не понимала, что сейчас происходит.
Я дала ей последний шанс.
– Не могу же я позволить своей любимой ученице деградировать, верно? – заворковала она.
Еще вчера этой фразы хватило бы, чтобы успокоить меня, подпитать и заставить умолкнуть. Я слишком долго не понимала, что она видела во мне – во всех нас – инструменты, а не людей. Мамино свидетельство о смерти было для нее козырем, который позволил бы обуздать меня, если я вдруг выйду из-под контроля. Гуру ведь могла мгновенно освободить меня от страданий и чувства вины. Но вместо этого она полгода смотрела, как я мучаюсь.
Она похлопала по сиденью рядом с собой, но я не сдвинулась с места.
– Ты осознаешь, насколько ты особенная? Только ты смогла приблизиться ко мне. Только тебе выпал шанс спасти меня.
«Она любит тебя», – прошептал голос у меня в голове.
