За следующие три минуты, пустив в ход смесь увещеваний и поддразниваний, я убедила Очкарика проглотить второго паука. После этого он остался не очень-то доволен мной и явно с трудом сдерживал тошноту, как и многие зрители. В этот момент шоу я часто задавалась вопросом о том, что они сейчас думают: «Слава богу, что я не поднял руку», «Подумать только, сколько пауков ползает у нее в животе по кускам битого стекла и насадкам от дрелей», «Меня бы она так не продавила».
Кстати, неправда, продавила бы. Среднестатистический человек сильно переоценивал свою силу воли и так же сильно недооценивал мою. Не будем также забывать о силе публичного унижения и о том, на что готовы пойти люди, чтобы его избежать. За шестьсот пятьдесят выступлений второму пауку еще ни разу не доводилось остаться в живых.
Я попросила зрителей поаплодировать Очкарику, а затем отправила его обратно на место. Когда все успокоились, я тихо произнесла:
– Закройте глаза.
Из динамиков заиграла воодушевляющая музыка. Я повысила голос:
– Я хочу, чтобы каждый из вас мысленно взглянул на себя самого. Представьте, как вы проживаете свой обычный день: просыпаетесь утром, идете на работу, собираетесь с друзьями или семьей – или чем еще вы занимаетесь в свободное время. – Я сделала паузу, давая им время для визуализации образа. – Теперь представьте себя такими, какими вы хотите стать. Что бы изменилось? Может, вы нашли бы новую работу? Проводили бы больше времени с супругом? Или даже нашли бы нового партнера? Пробежали бы марафон, как всю жизнь собирались?
Я снова подождала. Молчание играло не меньшую роль, чем слова.
– Представьте все то, что вам мешает. Сосредоточьтесь на тех участках мозга и тела, которые испытывают боль. Может, боль в колене мешает вам бегать? Или застенчивость мешает отправиться на поиски новой любви? Какое препятствие стоит у вас на пути? Беспомощность рождается у нас в голове. Это вопрос точки зрения. Внутренние органы и ткани не реагируют на боль. О ней вам сообщает мозг. Я говорю вам: если вы убедите сознание воспринимать боль по-другому, то сможете изменить и саму боль.
Я знала, что это правда, ведь сама пережила такую трансформацию. Как иначе объяснить тот факт, что я проглотила столько стекла без единой царапинки? Как иначе я бы освободилась от железной хватки отцовского контроля? Боль – это просто иллюзия, костыль сознания.
– Когда вы откроете глаза, я освобожу вас от власти боли. Вы будете готовы начать новую жизнь. Жизнь, построенную на бесстрашии.
Разумеется, эта речь не могла исцелить всех зрителей. Гипноз работает только на тех, кто хочет ему поддаться. Скептики высокомерно заявят, что неподвластны моим чарам. Они вернутся домой с той же болью в бедре или с той же мучительной тревогой, с которой ковыляют по жизни уже много лет. И кто тут кого перехитрил?
Музыка стихла.
– Откройте глаза.
Зрители послушались, ошеломленно моргая.
– Разомните шею. Вытяните руки и ноги. – Я сделала паузу. – Если ваша боль отступила, пожалуйста, встаньте.
На шее выступили мурашки. Это была моя любимая часть шоу. И сотни зрителей как один, словно мертвецы, которых я подняла из могил, – в каком-то смысле так оно и было, разве нет? – встали со своих мест. Зал наполнился радостью, когда все увидели, сколько среди них Лазарей. Вот ради чего я терпела лишения, связанные с кочевой жизнью артиста: хот-доги на заправках, неприятные владельцы мотелей, неизбежно угасающие отношения с близкими. Да, мне было весело играть в Господа Бога: проверять, насколько я способна подчинить себе другого человека. Но главная цель, ради которой я из раза в раз выходила на сцену, заключалась в том, чтобы помочь людям: научить их ослаблять боль, чтобы в трудную минуту они могли найти в себе силы держаться. «Я была на вашем месте, – хотелось прокричать мне. – Если вы продержитесь еще немного, а потом еще немного…»
Оператор перевел камеру со сцены на толпу изумленных лиц. Очень скоро я смогу повелевать залом со сцены Мэдисон-сквер-гардена[4]. Нет, что это я? Мэдисон-сквер-гарден слишком маленький, всего-то на двадцать тысяч мест. Футбольный стадион Университета Мичигана вмещает сто семь тысяч зрителей. Вот это другое дело. Я просияла.
Экран у меня над головой показал восторги зрителей, а затем погас. Я вышла на середину сцены и низко поклонилась:
– Спасибо.
На темном экране высветилось одно-единственное слово, напечатанное жирными белыми буквами:
БЕССТРАШИЕ
Толпа взревела. Занавес опустился.
«Я непобедима, черт возьми».
ДЖОРДЖИНА ПОКРИВИЛАСЬ, УСТАВИВШИСЬ на миску с воздушным рисом, стоящую перед ней.
– Волнуешься?
После завтрака мне предстояло отправиться на первое индивидуальное занятие с Ребеккой.
– Скорее, радуюсь.
– И правильно, – сказала Эйприл. – Она замечательная. – Вчера у нее уже было индивидуальное занятие, и с тех пор она без умолку восхищалась Ребеккой.
Я покрутила в руках тарелку:
– О чем мне с ней говорить?
– О маме? – предложила Джорджина.
