– Я сбежала после того, как умерла мама. Есть у меня такая склонность – убегать, когда становится слишком тяжело или страшно. – Сколько раз Нат мне об этом говорила? – Я бы не сказала, что это смело.
– Иногда самое смелое, что можно сделать в сложившейся ситуации, – это убежать. – Ребекка перестала гладить мои волосы, и я выпрямилась. Наверное, на моем лице ясно читалось сомнение, поэтому она задала наводящий вопрос: – По-твоему, женщина, которая бежит от абьюзера, поступает трусливо?
– Конечно нет. Это другое.
– Ты слишком строга к себе, Кит.
Я покраснела, потянулась к волосам, потом передумала и щелкнула себя резинкой по запястью. Поморщилась.
Ребекка уставилась на резинку, а потом перевела взгляд фиолетовых глаз на мое лицо:
– От чего еще тебе случалось убегать?
– Я бросила университет. – Чувство вины комком встало в горле.
– Я тоже.
Я удивленно уставилась на нее.
– Сбежала от родных, от учебы, от идеи брака и материнства. Отказаться соответствовать ожиданиям, навязанным нам обществом, – это не трусость.
Я задумалась о сказанном, уставившись во французское окно и пытаясь понять, согласна ли я с этим. Внезапно что-то ударилось о стекло, сотрясая раму. Я вскочила на ноги, успев заметить серебристые крылья, сползающие вниз по окну. Ребекка мягко взяла меня за руки и усадила обратно на диван. Потом коснулась подбородка и развернула мое лицо к себе:
– Тебе нечего стыдиться и нечего бояться. Ты добрая, вдумчивая и сочувственная, в тебе много нераскрытого потенциала. Я могу тебе помочь.
Я не ответила. Мои мысли занимала птица – я не видела, куда она делась. Что, если она сломала крыло и больше не сможет летать?
– Позволь мне тебе помочь.
– Как? – спросила я. Меня пугала надежда, разрастающаяся в груди. Я понимала, что одна мысль о счастье вызывает страх, но не понимала почему.
– Я давно встала на путь самосовершенствования. Мне есть чем поделиться. – Она внимательно смотрела на меня. – Ты неудержима, как прилив, Кит, хотя сама этого не осознаешь.
Я открыла рот, но Ребекка мягко коснулась моих губ пальцем, призывая к молчанию. Ее взгляд скользнул по моей шее и задержался на мамином шарфе, Ребекка осторожно его пощупала.
Затем наши взгляды встретились, у меня от волнения пересохло в горле.
Ребекка рассмеялась, на мгновение сжала мои плечи и поднялась на ноги:
– Пора пересмотреть твою историю. Начнем с того, что ты больше не будешь говорить о себе плохо, потом постараешься также не думать о себе плохо. К следующему занятию я попрошу тебя придумать мантру – фразу, которая будет придавать тебе уверенности; слова, которые ты сможешь вспоминать, когда начнешь падать духом. Ты будешь начинать с мантры каждое утро – желательно сразу же после пробуждения начать повторять ее у себя в комнате по двадцать минут.
Она застыла возле двери в ожидании. Я поднялась и на дрожащих ногах подошла к ней. Ее глаза блестели.
– Мне уже не терпится узнать, что ты придумаешь.
– ПРОСТО, ПО-МОЕМУ, немного странно, – сказала Джорджина, – что она не живет по правилам, которые сама же и придумала.
Эйприл пожала плечами:
– Ребекка работает над собой намного дольше, чем мы. Ей, возможно, уже и не нужен запрет на прикосновения.
Я задумалась об этом. Мы с подругами, закончив завтракать, направились к выходу из столовой. Мое первое занятие с Ребеккой состоялось два дня назад. После сорока восьми часов размышлений я пришла к выводу, что основательница «Уайзвуда» была странной – но в хорошем смысле. Да, она нарушала собственные правила, но с такой уверенностью говорила о том, что ей удалось здесь построить, и о моем потенциале. Мне не верилось, что Ребекка посмотрела на меня и увидела что-то, кроме моих неудач.
Мне хотелось стать неудержимой, как прилив.
– Это верно. – Джорджина заслонила рукой глаза от солнца; от духоты и влажности мои длинные волосы прилипли к шее. – Я чуть не заплакала на своем занятии, так что Ребекка явно знает, что делает. – Она помедлила, задумавшись. – Господи, я не плакала с тех самых пор, как сучка Ким Джонсон сказала всем, что у меня расстройство пищевого поведения.
– А что тебя так расстроило? – спросила Эйприл.
– Ну, начнем с того, что вся школа потом несколько месяцев называла меня Блеворджиной. Разумеется, это было вранье.
– Я имела в виду, вчера, – уточнила Эйприл. – У Ребекки.
Джорджина пожала плечами, не глядя нам в глаза:
– Я пойду. Пора приниматься за работу, не хочу опаздывать. – Она состроила смешную рожицу и помахала нам на прощание.
Мы с Эйприл проводили Джорджину взглядом, пока она не скрылась в доме Ребекки. Затем мы направились в северный уголок острова на занятие. Мы постоянно обмахивались на ходу, болтая о всякой чепухе и смеясь над инсайдерскими шутками, которые уже успели у нас появиться. Было такое ощущение, что мы знакомы всю жизнь.
