– Значит, Натали тоже отвернулась от тебя, сводя твои потребности к минимуму. Обрати внимание, я говорю «потребности», а не «желания». Потому что считаю, что ты находишься в критическом состоянии. Даже сейчас, когда ты сидишь передо мной, вся такая собранная, в душе ты плачешь о большем.
Я посмотрела ей в глаза. Пока я добилась только того, что почувствовала обиду на семью и поняла, что мои новые «подруги» – сплетницы. Ужасно хотелось, чтобы Ребекка оказалась неправа в своих высказываниях. Но она была права.
Она заправила за ухо прядку жемчужных волос. На внутренней стороне запястья я заметила татуировку – одно-единственное слово, набитое белым пигментом: СТОЙКОСТЬ.
Ребекка закинула ногу на ногу:
– Положи голову мне на колени.
Я уставилась на нее в изумлении.
– Ты очень напряжена. Я должна помочь тебе расслабиться, чтобы ты продолжила делать успехи на сегодняшнем занятии. Быстрый массаж висков обычно снимает напряжение.
Я позволила ей уложить мою голову на колени. Ребекка провела пальцами по моим волосам, аккуратно убирая их с лица. Я закрыла глаза и почувствовала давление на висках. Мягкие подушечки пальцев начали массировать голову маленькими круговыми движениями. Я лежала и нервничала из-за того, что позволяю едва знакомой женщине вот так ко мне прикасаться. Но через несколько минут дыхание успокоилось. Плечи расслабились. Голова стала легкой.
– Ну вот, – проворковала Ребекка. – Другое дело.
Я прислушалась к нашему дыханию. Она подстраивала свое под мое. Мир за дверью кабинета притих. Я прогнала от себя мысли о маме, Нат, Эйприл и Джорджине.
– Опиши момент, когда ты решила поехать в «Уайзвуд».
Я ответила, не открывая глаза:
– Анкета пролежала у меня в почте неделю. В четверг днем я сидела на работе, доедала на обед остатки пасты с ужина, и у меня вдруг случилось странное дежавю. Я попыталась вспомнить, когда в прошлый раз ела зити[8], вчера или позавчера, но не смогла. Я не помнила, когда их приготовила и чем вообще обедала всю эту неделю. – Я повысила голос. – На минуту у меня даже вылетело из головы, какой сегодня день недели – они все слились в один, все дни были одинаковыми, – и тогда я запаниковала.
Мои плечи снова напряглись. Ребекка сжала их и помассировала.
– Расслабься, – напевно произнесла она. – Расслабься.
Я снова понизила голос и попыталась продолжить:
– Я каждый день механически выполняла какие-то действия, жила как будто во сне. Принимала душ, шла на работу, обедала, опять работала, возвращалась домой, смотрела телевизор, ходила с кем-нибудь выпить, ложилась спать и вставала, чтобы повторить заново все то же самое. Каждый будний день. На протяжении целого года. Стало страшно, что в следующий раз я очнусь, а мне уже сорок лет. Или восемьдесят. Или что-то посередине, и у меня какой-нибудь смертельный диагноз. В ту ночь я не смогла заснуть и заполнила анкету.
Я пыталась найти в жизни смысл. После смерти мамы переехала в Нью-Йорк, думая, что жизнь в новом городе поможет. Когда это не сработало, я отправилась в ту самую поездку в Таиланд, останавливаясь в хостелах, чтобы сэкономить. Задумалась, не вернуться ли на учебу, но на мне и так висел долг размером в тридцать три тысячи за неоконченный университет, и мысль о том, что он станет еще больше, пугала меня до тошноты. Вместо этого я нашла работу администратора. Время от времени жаловалась на свою тоску коллегам, а потом и Нат, но никто меня не понимал. Все предлагали найти новую работу или уехать из Нью-Йорка. Я пыталась объяснить, что дело не в работе и не в городе – в Темпе и Сан-Диего я тоже чувствовала себя как в ловушке, – но они все равно не понимали. Так прошел еще месяц.
Я открыла глаза. Ребекка смотрела на меня сверху вниз. Я села, отодвинулась на другой конец дивана и обхватила колени руками:
– Я все думала: что, если мне придется вот так прожить остаток лет? Что, если я оглянусь и окажется: последние сорок лет я только и делала, что ела вчерашние зити?
– И поэтому ты приехала сюда.
– Да. Мне нравится, что здесь каждый день проходит по-разному. Я снова слышу внутренний голос.
Она посмотрела на меня сквозь длинные ресницы:
– Такое ощущение, что ты хочешь добавить какое-то «но».
Я расцепила руки и опустила ноги на пол:
– Я скучаю по сестре. – Я снова поковыряла болячку. Я знала, что нельзя ее сдирать. Нат велела бы оставить ожог в покое. Или, скорее, покопалась бы в сумочке в поисках «Неоспорина» или пластыря. Я никогда не носила с собой пластырь. – Да, иногда она меня не поддерживает, – признала я, продолжая теребить болячку, – но она на все ради меня готова. Мы мало общались после того, как мама… ну, вы понимаете. Я вела себя так, будто Нат виновата в ее смерти, но это не так.
– Сорвешь ты уже эту болячку или так и будешь себя терзать? – Ребекка уставилась на мои руки.
Я поморщилась и перестала ковырять ранку:
– Она уже заживает. Нужно подождать, пока она сама отвалится.
– Но ведь сорвать приятнее, разве нет? – Она подмигнула.
Ребекка пригладила платиновые волосы. Ее ногти, накрашенные черным лаком, напоминали паучков, бегающих по голове.
