– Я пыталась вырваться. Начать с чистого листа.
– А некоторые из нас продолжали сидеть в клетке. Ты была нужна мне.
– Я неправильно поступила, что списала тебя со счетов заодно с ним. Теперь я это понимаю. Прости, что отгородилась от тебя тогда.
Некоторые извинения, даже принесенные от всего сердца, оказываются до смешного неуместными.
– Я все время за тебя впрягалась. – Я с трудом сдержала дрожь в голосе. – Полезла в лодку на озере Миннич, чтобы тебе не влетело. Ты знала, как я боялась воды, но все равно почти позволила мне утонуть.
– Я нырнула за тобой. Я спасла тебя.
Спасла меня?! И гнев, и печаль были проявлениями слабости, разными выражениями страха, но злиться было, вне всякого сомнения, проще.
– Меня и не пришлось бы спасать, если бы ты изначально ему возразила, – сказала я. Мне хотелось одновременно причинить сестре боль и защитить саму себя от боли. Почему я не могу отпустить эту ситуацию? Какое имею право учить мудрости других, когда сама раз за разом продолжаю бередить старые раны?
– И чем бы все закончилось? Он скинул бы в воду нас обеих. Или бросил бы меня на каком-нибудь берегу, чтобы я сама искала дорогу домой. И мама в панике бегала бы в темноте с фонариком, высматривая меня по кустам.
– Он ни разу нас пальцем не тронул.
– Я боялась, что однажды дойдет и до этого. Послушай, мне жаль, что я тогда за тебя не вступилась. И что игнорировала тебя, пока училась в университете. Теперь я хочу все исправить. – Она жестом обвела еду на столе. – Я хотела бы, чтобы мы сблизились.
Я подумала о том, чтобы обнять ее, но скрестила руки на груди:
– Почему сейчас? Почему ты не пыталась со мной связаться до того, как моя звезда начала восходить?
Джек закатила глаза:
– Я восхищаюсь твоими успехами, но давай не забегать вперед. Тебе еще далеко до того момента, когда люди начнут пользоваться тобой из-за «славы».
Мне захотелось расцарапать ей лицо. Что сестра сказала, когда я позвонила и рассказала ей, что бросаю учебу и еду на гастроли? «Неужели ты не могла выбрать менее… позорную профессию?» Она всегда во мне сомневалась.
– Я весь последний год пыталась наладить с тобой контакт, – сказала Джек. – Это ты меня все время отшиваешь.
«И как ощущения, сестричка?» Я пришла на этот ужин с двумя вариантами развития событий: можно было либо возобновить отношения, либо заставить ее почувствовать себя такой же ненужной, какой чувствовала себя я в детстве. Сделанный выбор не принес мне удовлетворения, но отказываться от принятого решения я не собиралась. Ее боль была нужна мне больше собственного счастья.
Я уже не видела в сестре ту девочку, с которой мы строили домики из подушек и гонялись за светлячками. Я сотню раз невольно вспоминала моменты, когда она не брала трубку или отводила взгляд. В восемнадцать лет Джек переехала на другой конец страны, чтобы начать заново, но с тех самых пор она все сильнее вязла в зыбучих песках собственного страха. Вернувшись в Огайо, она наверняка ужинала с Сэром, играла с ним в карты, смотрела кино. Как сестра могла впустить его обратно в свою жизнь после всего, что он сделал? Она оказалась слабее, чем я могла представить.
Я опустила руки под стол и ущипнула себя за сгиб локтя так сильно, что выступила кровь.
– Мне кажется, ты не заслуживаешь места в моей жизни, – сказала я.
Не всех можно спасти. Не все этого достойны.
Джек разинула рот и заморгала, лишившись дара речи:
– Это жестоко.
Я надела сумочку на плечо и вышла из-за стола:
– Что поделать, наследственная черта.
Я ВЫШЛА ИЗ КАБИНЕТА Ребекки и в оцепенении побрела вниз по винтовой лестнице. Ноги сами понесли меня к столовой. На улице светило солнце, я смутно осознавала, что иду мимо гостей, работающих в огороде: слева росли морковь и кале, справа – цукини и горох.
Противоречивые мысли бились друг с другом за право обосноваться в моей голове: «Никто не имеет права критиковать мою семью, кроме меня самой», «Она права: они подвели меня. Они любили, защищали и спасали меня. Но в то же время подводили меня сотни раз как в мелочах, так и в важных вопросах», «Разве это не нормально? Разве не все родители и сестры так или иначе ошибаются в какой-то момент?», «Но все ли родители ошибаются настолько сильно, как мои?», «Что плохого в том, чтобы взять отпуск на шесть месяцев и попытаться сделать свою жизнь лучше? Кто дал Нат право меня стыдить?».
Я остановилась в дверях столовой, пытаясь привести мысли в порядок. Джорджина помахала мне с другого конца зала. Я нахмурилась и направилась к столу, где она сидела с Эйприл.
– Снова простые бутерброды, – сказала Джорджина вместо приветствия. На ней было бирюзовое платье в пол, оттеняющее ее зеленые глаза. Она сморщила нос. – Как бы здесь добыть немного майонеза?
– А еще лучше горчицы, – ответила Эйприл.
Они начали спорить, какая горчица лучше: дижонская или медовая. Я сходила за бутербродом и села рядом с Эйприл, напротив Джорджины.
Эйприл восторженно делилась впечатлениями о лекции, на которой объясняли, как отделить самооценку от карьерных успехов и неудач.
