Восемь лет подряд мы с Гэбом просиживали вечера в моей унылой студии и придумывали, как еще можем довести мои сознание и тело до предела возможностей. Питались мы при этом одними макаронными изделиями. Спагетти, трубочки, лапша – мы брали то, что подешевле, и ели из пластиковых мисок. Мои ступни лежали у него на коленях, а на полу были разбросаны наброски, идеи, фантазии. Когда он нервничал из-за копившихся долгов, я обнимала его до тех пор, пока его плечи не расслаблялись; когда же я заходила в творческий тупик, он массировал мне виски. Часто в такие вечера Гэб не возвращался в свою квартиру и спал мертвецким сном на моей кровати. Когда солнце начинало снова карабкаться в небо, мы продолжали работать.
Я облизнула зубы. В том месте, где две половинки языка срослись обратно, ощущались небольшие бороздки. Если я смогла разрезать себе язык секатором, если я смогла замотать голову пакетом, если я смогла прожить год, не разговаривая ни с одной живой душой, то чем сегодняшнее представление отличается от предыдущих? Каждый день я выползала из постели с первыми лучами солнца главным образом ради этих перформансов. Больше ничто меня так не будоражило.
Гэб вздохнул:
– Неужели ты ничего не боишься?
Иногда я задумывалась о том, почему он так долго оставался со мной. Я не понимала, почему человек, который развлекался катанием на роликах, предпочел жить в моем невзрачном мире. Как только он перебрался в Нью-Йорк, чтобы работать на меня, я нашла ему лучшего логопеда на Манхэттене и потратила почти все свои сбережения, оставшиеся после тура «Бесстрашие», чтобы Гэб начал нормально говорить, хотя могла вложить эти деньги в свою работу. Во время каждого сеанса я ждала его в коридоре, прижавшись ухом к двери, чтобы убедиться, что логопед не слишком жестко его муштрует. После занятий Гэб быстро приобрел уверенность в себе, и я каждый вечер ложилась спать с улыбкой на лице.
После нескольких лет в Бруклине он оставил разговоры о том, чтобы стать самостоятельным артистом. Сказал, что мы сильнее, когда действуем в команде. Ему больше нравилась закулисная работа. Я поддержала его, потому что знала, что это решение принял он сам, а не его проблемы с речью. Он один заменял мне целую группу поддержки и был единственным, кто никогда не сомневался в моем стремлении снова и снова наносить себе увечья. В обмен на его верность я терпела его тревоги.
Я повернулась спиной к Гэбу и жестом велела застегнуть до конца мое черное боди. Костюм изготовили на заказ, он облегал каждый изгиб. Впервые за несколько лет я словно ожила, пробудилась ото сна. Я была готова.
– Узнай у охранника, не явились ли какие-нибудь нежданные гости, ладно? – попросила я.
Гэб подошел к двери и ускользнул в ночную темноту.
На прошлой неделе я столкнулась со старой университетской соседкой Лизой, с которой довольно редко разговаривала за последние десять лет – отчасти потому, что все еще злилась на то, что она отказалась поддержать мой выбор профессии, но главным образом потому, что вот так бывает. Люди расходятся, если жизнь ведет их разными дорогами. При встрече она сразу же позвала меня на обед. К тому моменту, как нам принесли салаты нисуаз, она успела вывалить передо мной все обломки собственной жизни. Три года назад Лиза вышла замуж за надежного добродушного мужчину, который начал ей изменять через шесть месяцев после свадьбы. Я подумала, что единственная дилемма, мучающая ее, в том, хватит ли ей средств купить себе отдельное жилье. Я уже было занервничала, что Лиза попросит одолжить ей денег, чего я никак не могла себе позволить. Но вместо денег Лиза попросила совет: как найти в себе силы дальше жить с мужем, который обманывал ее три четверти совместно прожитых лет. «Ты все время раздаешь советы о бесстрашии, – сказала она. – Как мне перестать бояться, что он снова изменит?» Когда мне удалось подобрать с пола отвисшую челюсть, я ответила, что она неправильно поняла мое учение. С чем ей сейчас действительно следует справиться, так это со страхом одиночества. Ее муж, отметила я, перестал изменять только потому, что Лиза поймала его на измене. Точнее, не она, а восьмидесятилетняя владелица прачечной, которая нашла в рукаве костюма ее мужа кружевные трусы с вырезом. Ей пора было уходить от него, причем еще вчера. Лиза упрямо отказывалась, настаивая, что сумеет спасти брак. Я попыталась достучаться и до ее головы, и до сердца. Но не помогло. Она сидела передо мной, цепляясь за давно надломившуюся соломинку. Какой слабой оказалась женщина, которую я когда-то считала близкой подругой. Ее было уже не спасти. Я завершила обед, сказав ей, что для половой тряпки она слишком высокая. Я подозревала, что Лиза больше никогда не захочет со мной разговаривать, но в глубине души опасалась, вдруг она проберется на сегодняшнее представление и устроит какой-нибудь саботаж. Потому что у меня есть все, чего я хотела, а у нее – ничего, даже художественной галереи, которую она когда-то мечтала открыть. Лиза теперь работала в банке.
Что поделать, всех не спасти.
