– В больнице наверняка и так огромные запасы крови, – проговорила она, запинаясь.
– Но суть ведь не в этом, верно? – Я наклонила голову набок. – Вы сказали, что сделаете для меня что угодно.
– Я бы и сделал, – ответил один из ребят.
– Я бы с удовольствием сдала кровь, – заявила вторая девушка. Она повернулась к своей подруге, которая позеленела от испуга. – Подумай, какая это честь: твоя кровь будет течь по венам Мадам Бесстрашной.
Все устремили на позеленевшую девушку осуждающие взгляды.
– Конечно, это большая честь. – Ее руки задрожали. – Но я всю жизнь до смерти боюсь иголок.
– Ой, да брось ты, – возмутился один из ребят.
Я подняла руку:
– Оставьте нас.
Они послушно удалились из палаты.
– Ты тоже, Гэб, – добавила я, заметив, что тот задержался.
Он помедлил:
– Это как-то неправильно.
– Вон отсюда, – процедила я сквозь зубы.
Я не стала оборачиваться, чтобы посмотреть на его обиженное лицо, с которым он, вне всякого сомнения, вышел за дверь. Чужую слабость можно терпеть только в ограниченных количествах.
Когда мы остались наедине с позеленевшей девушкой, я похлопала ладонью по кровати. Она села рядом, но не смела взглянуть мне в глаза. Я взяла ее за руку.
– Простите, – сказала она. – Я не хочу вас разочаровывать.
– Ты не можешь меня разочаровать. – Я заправила прядку темно-рыжих волос ей за ухо. За прошедшие годы все девушки успели отрастить длинные локоны. – Но о чем я сейчас должна тебе напомнить?
Она шмыгнула носом:
– Что страх перед болью хуже, чем сама боль.
– Вот умница. – Я коснулась ее подбородка, заставляя повернуться ко мне. – Ты помнишь, как много лет назад боялась признаться родителям, что ты [11]? Ночами не спала. В перерывах между занятиями блевала в туалете. Скатилась по учебе. А потом мама с папой тебя вышвырнули, и это было очень больно. Но чем все закончилось?
– Они сами мне позвонили, – тихо ответила она. – Извинились, признали, что были неправы, когда так отреагировали, что это их самая страшная родительская ошибка. Сказали, что любят меня безусловно. – Она выдавила слабенькую улыбку. – Попросили у меня прощения.
Тепло растеклось у меня в груди.
– Ты знаешь, почему они тебе позвонили?
– Наверное, за пару месяцев их загрызла совесть.
– Вполне вероятно. И еще, может быть, одна пташка названивала им каждую неделю, напоминая о том, какая чудесная у них дочь и как сильно они пожалеют, если вычеркнут ее из своей жизни.
Она замерла:
– Так это вы заставили их передумать?
Я подтолкнула ее:
– Нельзя позволять страху мешать нам совершать правильные поступки.
В палате повисла тишина, прерываемая лишь писком больничного оборудования. Страх начал отступать – я поняла это по ее чуть более расслабленному лицу. Она окинула взглядом мое забинтованное тело и наклонилась поближе.
– Я все сделаю, – решительно произнесла она. – Я сдам для вас кровь.
Я погладила ее по руке:
– Умница.
В итоге мне не потребовалось переливание, но знать это ей было не обязательно.
Позже, когда мы остались наедине, Гэб спросил, сцепив зубы:
– Какого черта ты не остановилась, когда поняла, что вот-вот отключишься?
Я стиснула стаканчик с недоеденным желе. Какая наглость – бросать мне вызов, пока я борюсь с бактериальной инфекцией.
– Это не «остановиться». Это «сдаться».
Он прищурил один глаз и повернулся ко мне ухом, как будто не расслышал:
– Что-что?
– Я не сдаюсь. Мое имя и вся моя работа построены на том, что я не сдаюсь. Я проявляю стойкость – в этом моя суть. Я не могу завершить выступление неудачницей. – Я отбросила стаканчик с желе.
Он хохотнул:
– Ты хочешь сказать, что предпочтешь быть мертвой победительницей?
– У меня даже ничего не болит. Кажется, у меня наконец получилось, Гэб. – Я попыталась смягчить истеричные нотки в собственном голосе. – Я избавила свое тело от боли.
– Ты вообще себя слышишь? – нахмурился он. – Ты сейчас не корчишься от боли, потому что сожгла все клетки кожи, которые способны ее ощущать. Ты настолько сумасшедшая, что уже возомнила себя бессмертной?
– Следи за языком.
– Не надо так со мной разговаривать. – Он прищурился. – Ты мне напарница, а не мать.
Напарница? Сколько раз Гэб рисковал собственной жизнью? Слава богу, что наше благополучие зависело от моей храбрости, а не от его. Судя по всему, его уверенность основывалась на том, что Гэб пару раз оплатил наши счета из собственного наследства. И после этого он решил, что мы равны.
Оказалось, что сеть пиццерий может приносить немалый доход. Когда отец Гэба скончался в прошлом году, он оставил сыну несколько миллионов. Гэб мудро инвестировал средства, и мы всего пару раз воспользовались этими деньгами в те месяцы, когда не хватало на жизнь. Но такую карьеру, как у меня, на одних капиталах не построишь. Если бы Гэб не выехал на моем горбу, он сейчас был бы никем – ничтожеством.
Я хлопнула рукой по больничному подносу, опрокидывая все, что на нем стояло:
– Почему я не слышала таких разглагольствований о твоей независимости, когда оплачивала тебе логопеда? Где тогда было твое праведное возмущение?
Он заморгал:
– Я предлагал вернуть тебе деньги за те занятия. Несколько раз.
