Неблагодарный паршивец – вот он кто.
– Да ты бы до сих пор согласными давился, если бы не я.
Я пожалела об этих словах сразу же, как только они сорвались у меня с языка. Где-то в глубине души мне хотелось сжать его руку и извиниться, но гнев оказался сильнее: столько лет, столько часов я потратила, обучая его и подавая пример, но Гэб продолжал поддаваться страхам. Он должен был стать сильнее, должен был поддерживать меня безусловно. Если бы я хотела иметь дело с мужчиной, который указывает, что мне делать, я бы продолжила общение с отцом.
– Возьми свои слова обратно. – Сейчас он заикался только тогда, когда сильно расстраивался.
– Ты ко мне не прикован. Дверь вон там.
– Ну и ладно. – Он направился к выходу. – Я увольняюсь.
– Скатертью дорожка.
Дверь хлопнула.
Я опустила голову на накрахмаленную наволочку. Чем дольше я проповедовала бесстрашие, тем отчетливее понимала: миру необходимо мое учение. Вместо того чтобы искоренять свои страхи, большинство людей позволяло им разрастаться все сильнее и сильнее, пока не теряло в зарослях собственный путь и не забывало о своих мечтах.
Взять, к примеру, Эвелин Сияющую. Эта женщина была моей наставницей. Смелость ее искусства преобразила мое собственное. В свои лучшие годы она говорила и делала то, на что немногие осмеливались, ставила искусство превыше любви – превыше всего. И где она теперь? Учит трехлетних детей в яслях для богачей в Верхнем Ист-Сайде рисовать пальцами. Она сказала мне, что в ее годы нужна стабильность – как финансовая, так и эмоциональная. Меньше потрясений, больше предсказуемости. Я знала, что кроется за этой резкой сменой взглядов: страх неудачи. Она боялась медленно кануть в забвение как артистка. Чтобы не ждать поражения, она сама удалилась со сцены. Мир от этого решения многое потерял.
Я сидела на больничной кровати в одиночестве, осознавая, как медленно подкрадывается боль, желающая сожрать меня заживо. Но сознание превыше материи; я создам собственную реальность. Пока я верю, что неподвластна боли, так оно и будет. Гэб заблуждается, но не я.
Я включила телевизор, чтобы отвлечься. На экране замелькал черно-белый вестерн, который напомнил об отце, и я невольно задумалась, слышал ли тот о моих перформансах. Если да, то трюки под секундомер и лекции о стойкости показались бы Сэру знакомыми, хоть и приукрашенными. Он, несомненно, являлся садистом, но в сорок лет я была готова признать, что именно отец научил меня почти всему, что мне известно о бесстрашии. Это из-за него я стала невосприимчивой к страху. Знала, как проглотить боль и превратить ее в источник силы. Впрочем, ему бы я точно об этом не сказала. Мы шестнадцать лет не разговаривали.
Пока я ждала, когда медсестра зайдет меня проверить, мысли, заполоненные чувством вины, то и дело возвращались к Гэбу. Он всегда по-доброму относился ко мне. Он не заслуживал жестокости. И все же вечно забывал один простой факт: на планете хватало Гэбов, Лиз и Эвелин – людей, которые вцеплялись в свои страхи, как в почивших возлюбленных, и понятия не имели, как их отпустить. Ему пора было понять, что из нас двоих незаменима только я.
Никому никогда нет дела до пешек. Все заняты тем, что смотрят на ферзя.
В ПОНЕДЕЛЬНИК, В КОНЦЕ ОКТЯБРЯ, мы с Гуру сидели на бархатном диванчике у нее в кабинете, закрыв дверь, и обсуждали прогресс, которого я достигла в вопросе отношения к маминой смерти.
– Я не виновата в том, что она умерла. – Я пощупала прохладный шелк, обмотанный вокруг моей шеи. – Вы помогли мне это понять.
– Я очень тобой горжусь. Ты начала отпускать эмоциональные привязанности, за которые некогда так крепко цеплялась.
Я склонила голову:
– Спасибо, Гуру.
Я уже почти месяц официально работала в «Уайзвуде». В этот период я работала по четырнадцать часов в день: прибиралась в сарае, мульчировала грядки и наводила порядок в кухне и кладовке Гуру. Так я узнала, что она ест совсем другие продукты, не из нашей столовой: сыр бри и ветчину, натуральный джем из инжира, продающийся в фермерской лавке в двадцати минутах от Рокленда. Гордон ездил туда на автобусе; неудивительно, что он вечно где-то пропадал.
Сотрудники «Уайзвуда» вместе составили программу для нового курса про повышение терпимости к боли. У всех засветились глаза, когда я предложила применять на занятиях суперклей. Они назвали меня гением – секретным оружием «Уайзвуда». Остаток дня я порхала, едва касаясь земли.
По вечерам я по-прежнему бродила по территории. Часто ноги приносили меня к дверям для персонала. Я прижималась ухом к дереву, но не слышала ничего, кроме звуков леса. Каждый раз я тянулась к матовым металлическим ручкам и задерживала дыхание. Каждый раз двери оказывались заперты, и я не знала, радоваться ли этому или расстраиваться. Ведь я теперь тоже входила в число персонала – когда же меня туда пустят?
Гуру наклонилась ко мне. Я уловила свежий аромат ее духов.
– Следующий шаг – это избавление от материальных привязанностей.
Я посмотрела на нее:
