Но Пятеро оказались не такими понимающими. Через день после того, как меня выписали из больницы, они явились в мою квартирку, но не для того, чтобы поддержать и помочь мне справиться с горем, а чтобы уволиться. Они не знали подробностей того, что произошло подо льдом, но сказали, что смерти Гэба нет оправданий. Они больше не хотели быть частью моей миссии. Они уже и сами не понимали, в чем она заключалась. Они посвятили ей многие годы, точнее впустую потратили огромное количество времени на дело, которое никуда не вело. Сказали, что я использовала их, манипулировала ими и превратила их в невольных соучастников преступления. Им пора двигаться дальше. Пока я лежала на диване, задыхаясь от горя, Пятеро сквозь слезы прощались со мной. Я умоляла их остаться, но в их словах слишком явно читалось отвращение. Их черствость залила мои легкие цементом.
«Поделом тебе».
Не было на свете столько баллов, сколько бы я могла дать себе за все свои слабости.
Через несколько месяцев после смерти Гэба меня нашел его нотариус. Гэб оставил мне все. Я была в курсе, что отец завещал ему большое наследство, но не знала, насколько большое. Когда нотариус протянул чек на четырнадцать миллионов долларов, я сначала смеялась до слез (–2), а потом плакала до рвоты (–3). Я положила чек в верхний ящик ветхого комода.
Ждала, пока туман рассеется, не зная, настанет ли вообще такой день. Что, если Пятеро были правы? Что, если принципы, в которые я верила, ошибочны? Что, если у меня не было никакой мудрости, которой я могла бы поделиться с миром? В чем тогда смысл моего существования? И стоит ли вообще продолжать существовать? Недели, потом месяцы, потом и годы одновременно пролетали в мгновение ока и тянулись бесконечно, словно некая высшая сила не могла решить, как лучше меня наказать. Я не верила в такое, но в то время мне хотелось верить.
Моя мать так и не простила мне недостаток веры – мне до сих пор хотелось ее за это придушить. Неужели она не понимала, насколько проще была бы моя жизнь, если бы я проглотила ложь о том, что всё в мире подчиняется доброжелательному диктатору? Разве я не страдала бы намного меньше, если бы верила в волшебное место под названием «рай» и не осознавала, что Гэб просто навсегда рассыпался в прах? Религия являлась утешением. Способность верить – привилегией. Мама могла до посинения твердить, что «во всем происходящем скрыт замысел»; верующие убеждали себя в этом, чтобы не осознавать, как жестока жизнь в своей случайности. Я не могла заставить себя довериться высшей силе – точно так же, как верующие не могли признать, что никто не заботится о них свыше, что нет никакого великого плана, созданного специально для каждого из них.
Однажды я от скуки пошла бродить по острову и обнаружила на дальнем конце участка старое каноэ. Заручившись разрешением хозяйки, я вышла на нем в море. На следующий день я ощутила давно забытую боль в мышцах, которая не давала о себе знать уже несколько лет. Это была приятная боль: намного более выносимая, чем та, что терзала меня в последнее время.
