Некоторое время мы обе молчим. Слушаю, как сестра глубоко вдыхает и выдыхает. Не хочу оставлять ее здесь. Не хочу возвращаться к жизни без нее. Как она может так спокойно смириться с тем, что больше никогда со мной не поговорит? Неужели наши с ней отношения ничего для нее не стоят? Мы единственные родные люди, оставшиеся друг у друга.
– Я не знаю, как защитить тебя. – Голос дрожит. – Тут ужасно, а ты этого не понимаешь.
Кит шмыгает носом:
– Помнишь то Рождество, когда мне было девять, а тебе двенадцать?
Качаю головой. Все празднования Рождества в наши детские годы сливаются в памяти в одну огромную картину: я заворачивала подарки для Кит, пекла печенье, чтобы она могла оставить его для Санты, потом прокрадывалась вниз на цыпочках, когда она засыпала, чтобы съесть его, писала ей записку с благодарностями крупными печатными буквами и старательно измазывала бумагу углем, чтобы было видно, что она попала в дом через камин. В сам рождественский день после такой бессонной ночи я обычно была вялая от усталости.
– Я много месяцев мечтала об одной Барби. Она носила желтый комбинезон и туфли на каблуках, а волосы у нее были завязаны в хвост, прямо как у меня. Когда утром на Рождество я сорвала обертку и увидела, что внутри, я начала прыгать по комнате, визжа от восторга. Мама пила кофе в том своем халате с котиками. Ты только что распаковала игру «Девчачьи разговоры». – Она закусывает губу. – Я сунула тебе Барби, уговаривала посмотреть. Помнишь, что ты сделала?
У меня внутри все обрывается.
– Нет.
– Ты закатила глаза.
Я морщусь.
– Тогда я предприняла еще одну попытку. Это же
Я отрываю заусенец. На кутикуле выступает кровь.
– После третьей попытки ты повернулась ко мне и сказала, – Кит переходит на холодный, как у психопата, тон, – «А ты не слишком взрослая, чтобы играть в Барби?»
Я сглатываю.
– И внезапно моя ночнушка с Ариэль и фиолетовыми оборками показалась мне слишком детской. Я достала Барби из упаковки, чтобы продемонстрировать маме, как сильно мне нравится кукла. Каждый раз, когда я расчесывала ей волосы или надевала на нее пластиковые туфельки, я чувствовала себя какой-то двухлеткой. Я знала, что выгляжу глупо, когда заставляю ее ходить и разговаривать. Через месяц я перестала играть в куклы. Насовсем.
Хуже всего даже не сам мой поступок (хотя это было довольно жестоко), а то, что я его совершенно не помню, в то время как моя сестра носила с собой это воспоминание десятилетиями. Моя надежда на то, что каждый помнит только обиды, которые сам причинил другому человеку, а не те, которые причинили ему, не оправдалась. Открываю рот, но не могу совсем ничего сказать в свое оправдание.
Кит смотрит на меня покрасневшими глазами:
– Ты не отнимешь у «Уайзвуда» то сияние, которое я в нем вижу.
– Прости. – Этого недостаточно, я знаю.
– Я не отрицаю, что правила тут странноваты. В любой системе есть недостатки, в «Уайзвуде» тоже. Но мы сосредоточены на положительных сторонах программы.
Чувствую, что растеряла желание спорить с сестрой. Она попала под влияние сообщества и идеологии, которых мне не понять. Если Кит настаивает, что это место делает ее счастливой, то так тому и быть.
– Понятно. – Я поднимаю руки, показывая, что сдаюсь. – Я на твоей стороне, ладно?
Мы обе вздрагиваем от стука в дверь.
– Мисс Коллинз, вы тут? – раздается голос Гордона.
– Я занята, – отвечает Кит.
– Пожалуйста, откройте дверь.
Она прикрывает глаза. Ее тон становится ледяным:
– Я же сказала: я занята.
Пауза.
– Хорошо. Я выйду в море, так что вам придется…
Кит вскакивает со стула и открывает дверь:
– Нам нельзя выходить в море.
Гордон распрямляется во весь свой рост. Даже так он оказывается ниже ее.
– Снег идет, – говорит она.
Гордон все еще молчит.
– Куда вы собрались? – спрашивает она.
Он переводит взгляд на меня:
– Вы уверены, что хотите услышать ответ здесь и сейчас?
Сестра тоже косится в мою сторону.
– Кит, мне нужно тебе кое-что сказать, – говорю я, вспомнив, зачем пришла. – Мы не закончили.
– Закончили. – Она выходит на улицу вслед за Гордоном и закрывает дверь.
МЫ ВЫШЛИ ИЗ ВОДЫ и молча обулись. Дебби протянула полотенце, которое принесла специально для меня. Даже после того, как я вытерлась, зубы продолжали стучать так сильно, что челюсть ныла. Заметив, как мои коленки бьются друг о друга, Джереми протянул свою куртку.
Я помотала головой, указывая на свои мокрые джинсы и свитер:
– Намокнет.
Он пожал плечами:
– Как намокнет, так и высохнет.
