Помимо прочего – она и не думала это скрывать, – ей нравилось нежиться в объятиях опытного любовника, способного пробудить в ней чувства, притупленные целой неделей работы и одиночества. Это ведь нормально для ее возраста, разве нет? К тому же правительство благословило членов СС, призвав каждого зачать по меньшей мере четверых детей. Неважно, в браке или вне брака. Одна из руководительниц ассоциации «Мать и дитя» особенно рекомендовала ей Ганса Циммера, известного своей «расовой чистотой и выдающимися мужскими качествами»: это был атлетического сложения белокурый великан ростом метр девяносто пять, наделенный неотразимым шармом. Похоже было, что он главный в этой компании, и Катарина не сомневалась, что именно он отец ребенка, которого она носит под сердцем. В тот месяц, когда она, по ее подсчетам, забеременела, она спала только с ним.
Им подали обед, обильно сдобренный выпивкой: светлое пиво, красное пиво, шнапс… Они сидели в просторной столовой с двумя большими, богато украшенными каминами. Одну из стен целиком занимала фреска с изображением античной вакханалии: пышногрудые фавнессы танцевали с лохматыми бородатыми фавнами, гордо демонстрирующими эрегированные фаллосы. Все шесть «рыцарей Черного ордена» были в военной форме, и их строгие мундиры контрастировали с убранством зала.
За столом все много смеялись. Потом пели песни. После кофе, около трех часов дня, Катарина во весь голос сказала:
– Магда, ты должна испробовать Ганса! Я его тебе уступаю. Он не против, потому что ты ему нравишься. За меня не переживай – я проведу время с Томасом.
Ганс решил взять быка за рога:
– Магда, ты устала. Пойдем ко мне в комнату, ты отдохнешь, а я о тебе позабочусь и сделаю тебе красивого ребенка.
У Магдалены закружилась голова. В теле появилась дрожь. Она попыталась встать, но ноги отказывались ее держать. Она поняла, что еще чуть-чуть, и лишится сознания. Она не сразу смогла ответить. Примерно те же чувства она испытывала на острове Зильт, когда они с Андреасом устраивали любовные игры под душем. Это была странная смесь отупения, вины и страха, но одновременно какая-то сила влекла ее за собой, заставляя совершить нечто немыслимое, нарушить запрет.
После долгого молчания она наконец глухо произнесла:
– Нет. Я не хочу.
(Или она сказала: «Я не могу»? Она сама уже не помнила, да и какая разница?)
Она покраснела и, преодолевая неловкость, пробормотала что-то себе под нос, а потом встала из-за стола и убежала в парк.
Возможно, эти мгновения сомнений и искушения вызваны ее болезненным, истеричным желанием познать материнство?
Отчасти да. Но только отчасти.
На протяжении долгих месяцев она самозабвенно впитывала новые идеи, принесенные нацистской революцией. Под их натиском пошатнулись все принципы, все убеждения, которые ей внушали с раннего детства. Оказалось, достаточно очутиться в деревне, в этом странном холостяцком жилище, и познакомиться с друзьями Катарины, затянутыми в красивую черную эсэсовскую форму от Хьюго Босса, чтобы в ней пробудилось, затуманив разум, животное чувство. Но в миг наибольших колебаний, пока она в последний момент не спохватилась, у нее мелькнула сумасшедшая мысль: если она переспит с Гансом, то, может быть, забеременеет. И спасет свой брак и свою жизнь. Андреас никогда ни о чем не узнает. Кто сказал, что для них все кончено? Ребенок подарит им счастье, на которое они имеют право. Он родится от другого отца? Ну и что! Кому до этого есть дело? Даже нацисты не возражают против появления на свет незаконнорожденных детей – главное, не портить чистоту расы.
Верующая католичка, Магдалена никогда не изменяла мужу. В сегодняшнем искушении она видела руку дьявола. А в том, что сумела устоять, – помощь Господа.
Предложение Ганса ввергло ее в такое волнение, что она долго бродила аллеями парка, засыпанными палой листвой, подставляя лицо лучам нежаркого осеннего солнца. Потом присела возле какого-то дерева и разрыдалась.
Возвратившись в дом, она мягко сказала Катарине:
– Я хотела бы вернуться в Берлин.
И больше ничего.
Они ушли вдвоем, под руку, не забыв попрощаться с хозяевами и дав обещание приехать снова.
Несколько дней спустя они встретились в ассоциации «Мать и дитя» и повели себя как обычно, словно ничего особенного не произошло. Тепло обнялись, показывая друг другу, что их дружба по-прежнему крепка.
После этого воскресенья за городом, когда вся жизнь Магдалены едва не полетела кувырком, она поклялась себе, что ноги ее больше не будет в «Сумерках богов». С Катариной она продолжала общаться. Но не с ее «черными рыцарями».
Она долго держалась. Несколько месяцев.
А потом Андреас на целые две недели уехал на Олимпийские игры, и ее вдруг охватило такое чувство свободы, что Гансу, по телефону пригласившему ее на свидание, она неожиданно ответила согласием. Ей удалось убедить себя, что никаких серьезных последствий ее решение иметь не будет. Просто захотелось снова его увидеть, поговорить с ним.
– Давай встретимся в кафе, – сказала она. – Все равно в каком, выбери сам.