Неужели вскоре ему предстоит горько пожалеть об этих годах взлета? В одном он не сомневался: в преддверии берлинских Игр власти ждут от газеты, что она представит миру лестный образ новой Германии. Ральф наверняка потребует, чтобы Андреас, как и все сотрудники редакции, следовал этим курсом, взяв на себя роль железного копья национальной революции, то есть режима, поддерживать который он отныне категорически не желал.
За окном вагона стемнело. В купе по-прежнему царили покой и тишина. Андреас занял его в Мюнхене, и теперь стало ясно, что до самого Берлина попутчиков у него не будет. Он замечательно провел в одиночестве целый день, но сейчас, пожалуй, не отказался бы с кем-нибудь поболтать. Ну ничего. Меньше чем через два часа он будет в столице.
Под стук колес в ритме буги-вуги он откинулся на спинку сиденья и постарался ни о чем не думать. На память почему-то пришел странный старик, посмевший в тот вечер, когда нацисты жгли на Унтер-ден-Линден книги, запеть «Смелость». Этот старик сумел сказать свое нет. Что с ним сталось? Не был ли он воплощением образа «Шарманщика» из «Зимнего пути» Шуберта? С той кошмарной ночи минуло три года. Они превратили Германию в страну трусов, горлопанов и истериков. Трех лет хватило, чтобы проститься со вкусом свободы. Каждый осознанно заключил пакт с дьяволом в обмен на обещание хлеба и зрелищ.
Судя по всему, эту сделку приняли все его соотечественники, что походило на какое-то коллективное самоубийство. Определенно, в германской психике были свои теневые стороны. Смутная тяга к иррациональному, готике, бедствиям и гибели сослужили службу Адольфу Гитлеру. Немцы возвели этого оратора, проповедника из пивной, в ранг героя. Склонный к мании величия, «маленький ефрейтор» охотно нацепил на себя эти торжественные одежды, уверенный, что тоже имеет право на собственный «поход на Рим».
Андреас силился понять, как и почему его страна поддалась этому посредственному агитатору, этому художнику-неудачнику. Чем объяснить победное шествие к власти шарлатана без стыда и совести? Он вспомнил плакаты, которыми во время избирательной кампании Геббельс завесил улицы немецких городов. «Фюрер парит над всей Германией»… Андреаса захлестнула ярость.
Ту-дук, ту-дук, ту-дук…
Поезд мчался вперед. До столицы рейха оставалось совсем немного. За окнами мелькали в ночной темноте заснеженные деревушки. Андреас задумался о своем детстве в Северной Германии. Зимой он любил шагать по плотному снежному насту, слушая, как хрустит под ногами и под колесами проезжающих мимо мотоциклистов твердая, как камень, ледяная корка; любил смотреть, как осыпаются с деревьев пышные шапки снега. В мечтах он перенесся в свой детский рай и сам не заметил, как задремал.
Вернувшись в этот вторник домой из «Сумерек богов», Магдалена первым делом пошла под душ. Ей хотелось поскорее смыть с себя словно въевшуюся в кожу память о ласках Ганса и пережитом наслаждении. Она долго стояла под обжигающими струями горячей воды, опираясь руками за стенки душевой кабины, потому что ноги плохо ее держали. Ей было тошно от себя самой. Потом она легла в постель. Часы показывали только семь вечера. У нее еще оставалось немного времени, чтобы прийти в себя. В комнате было жарко, но ее знобило и кружилась голова. Андреас, скорее всего, появится не раньше одиннадцати. Чем позже, тем лучше. Мысль о его возвращении приводила ее в ужас. Ральф Беккер просил мужа увидеться с ним сразу по приезде, значит, прямо с вокзала, даже не занеся домой чемодан, Андреас отправится на такси в редакцию. Зачем такая спешка? Наверное, Беккер собирается поручить ему какой-то срочный репортаж. Или попросит ночью отредактировать статью. Как бы то ни было, эта задержка предоставляла ей несколько дополнительных часов. Ее понемногу перестало трясти, тем более что она проглотила изрядную дозу успокоительного. Но почему, размышляла она, сегодня днем она полностью утратила самоконтроль, позволила этой непонятной волне накрыть ее с головой и не сделала ни малейшей попытки к сопротивлению. После наскоро проглоченного и щедро сдобренного выпивкой обеда они с Гансом, смеясь и пошатываясь (особенно она), поднялись в спальню эсэсовца. И отпустили вожжи. Ему от нее требовалось одно – получить грубое, животное удовольствие. Она, в свою очередь, надеялась обрести некий чудодейственный эликсир, рецепт которого не мог ей выписать доктор Вульф и который, помимо оргазма или сладости запретного плода, подарил бы ей хотя бы миг забвения. Но теперь ее снедали угрызения совести.
Христианской совести.
В поисках самооправдания она вспомнила о Марии Магдалине – блуднице, удостоившейся прощения от Сына Бога любви.
Ее брак все равно рассыпается на глазах. Расставание неизбежно, и даже сроки его определены. Грустно, конечно, но какое это теперь имеет значение?
К реальности Магдалену вернул настойчивый звонок в дверь. Кто это мог быть, да еще вечером? Она выждала с минуту, а потом подошла к двери:
– Кто там?
Ей ответил глухой мужской голос: