Матушка села рядом и погладила ее по плечу:
– Ну-ну-ну. Поплачь немножко.
Патти плакала довольно-таки долго.
– Я вот чего не понимаю, Патти, – снова начала миссис Краун. – Вы поссорились?
– Нет! – вскричала Патти.
Не могла же она рассказать матери, что произошло между ними. Совсем не ссора! Воспоминание о странной общей тайне теперь превратилось в сон – что-то такое, чего никогда не случалось на самом деле.
– Я сама не понимаю, – проговорила она. – Честно.
И зарыдала снова.
– Слушай, Патти, – сказала миссис Краун. – Вот что я тебе скажу. Мужчин не поймешь. Мы их не понимаем, да они и сами себя не понимают. Не понимают – и точка. Вот почему они вечно отчебучивают какие-нибудь глупости и гадости, например уходят. Уж я бы тебе порассказала! Но в конце концов они всегда возвращаются. Во всяком случае, почти всегда. А которые не возвращаются, уж поверь мне, не стоят, чтобы по ним убиваться. Он вернется. Вот увидишь. Они сами по себе обходиться не умеют, мужчины то есть. Думают, что справятся, а сами не могут. Они как дети малые.
От этих слов Патти зарыдала еще сильнее, а матушка снова погладила ее по плечу.
– Так что давай, Патти, – сказала она, – вытри глаза. Иди умойся, а потом выпьем чаю. Я пока поставлю в духовку овощи.
Она поднялась, а Патти отправилась в ванную комнату. И когда они потом пили горячий чай, миссис Краун посмотрела на дочь. Бедная маленькая Патти, ее средненькая, в середине, вечно стиснутая с двух сторон – между решительной Дон и предприимчивой Джой. Всегда была загадкой даже для семьи, эта маленькая Патти.
– Знаешь, мне нравится, когда у тебя волосы чуть подлиннее, – заметила миссис Краун. – Почему бы тебе не отрастить немного? Тебе так больше идет.
– Хорошо, – тусклым голосом отозвалась Патти, – я попробую.
– А тем временем, – сказала миссис Краун, – Фрэнк взял с собой что-нибудь? Одежду какую-нибудь, например?
– Мне в голову не пришло посмотреть. Я просто ждала. Думала, он вот-вот вернется.
– Скорее всего, – согласилась ее матушка. – Но глянуть не помешает. Я пойду с тобой, вместе хорошенько все осмотрим. А ты потом собирай вещи, поживешь у меня немного, пока он себе там разгуливает, эгоистичный паршивец, еще и огорчает тебя.
– Нет! – воскликнула Патти. – Я должна быть дома, вдруг он вернется!
– Он этого не заслуживает, – проворчала миссис Краун. – Ты еще подумай. Поделом ему будет, коли он вернется, а тебя нет. Эгоисты, все они такие. Ни о ком не думают.
– Пожалуйста, только Джой не рассказывай, – взмолилась Патти. – Или Дон.
– Ну, не знаю, не знаю. Не можем же мы сказать, что он болен? Дон в такое поверит не больше, чем я. О, придумала! Скажем, что он уехал на несколько дней по работе – так ведь нормально, правда? Он ведь уезжал иногда, когда работал коммивояжером. Например, кого-то замещает на несколько дней. И посмотрим, что будет. Плохо, что сейчас как раз Рождество и все такое. Уж лучше ему вернуться к Рождеству, только и могу сказать, а не то будет объясняться уже со мной! Пусть так и знает!
Вид у миссис Краун стал самый что ни на есть свирепый, и Патти, к собственному удивлению, вдруг поняла, что почти успокоилась и даже сама начала немного злиться. Эгоистичный паршивец! Все они такие. Но сами по себе обходиться не умеют.
Сцена, представшая военному взору офицера руританской армии, когда он почтительно распахнул перед леди Пирк двери «Гудса» в одиннадцать утра в сочельник, являла собой настоящий ад со всеми соответствующими звуковыми эффектами. К
