– Посмотрим, не будет ли у меня из-за этого неприятностей, когда я вернусь в семинарию.
Сельма была уверена, что услышала, как мать громко рассмеялась:
– Твой брат, как и его отец, не ищет легких путей.
Что произошло между Селестой и Фернандо, Сельма так и не узнала. Но она не понимала, что здесь нелегкого. Ей все казалось простым.
– Если бы ты вдруг расхотела становиться монахиней, что бы ты делала? – спросила она у Селесты, оставшись с ней наедине незадолго до того, как они расстались навсегда.
– Если бы я расхотела становиться монахиней, я бы не знала, чем еще заняться.
– Ты могла бы стать учительницей вышивания. Ты лучше той, что в нашей деревне. Переехала бы в Сан-Ремо, и мы бы дружили всю жизнь.
Селеста улыбнулась, это было слышно по ее голосу.
– Если бы я расхотела становиться монахиней, было бы славно, выйди все так.
Но так не вышло.
Однажды утром, в начале апреля, Сельма вдруг снова начала видеть. Доктор Скалия сказал, что новые лекарства, которые привозили из Америки, – самые лучшие. Донато был уверен, что произошло чудо. Роза не переставала целовать и обнимать Сельму, как будто она родилась в тот день, а не шестнадцать лет назад.
В следующий вторник Сельма надела желтое платье, которое мама сшила для нее за эти месяцы, и так, при параде, уселась во дворике ждать Селесту. Теперь, когда к ней вернулось зрение, она видела – брат счастлив, что она стоит и весело смотрит в небо широко раскрытыми глазами. Но в то же время на его лице читалось другое, совсем не радостное чувство. Казалось, Фернандо уже знал, что Селеста больше не придет.
Ни в этот вторник, ни в следующую субботу.
О Санти Маравилье нужно сказать одно: на самом деле он не представлял из себя ничего особенного. Он не был плохим, по крайней мере не хуже большинства людей, и не был таким уж добрым; главным для него было получать удовольствие, а на остальное можно и рукой махнуть. Он родился в маленькой деревушке, довольно далеко и от гор, и от моря, и от больших городов, где не было ничего выдающегося – ни водных просторов, ни высоких пиков, ни едкой соли, ни диких зверей, ни красивых лодок. Там жили такие же, как он, мужчины – ни рыба ни мясо – и женщины, которым приходилось с этим мириться.
Санти бросил школу, когда ему было восемь; он не был ни умным, ни глупым. Он умел быстро считать в уме и обладал отличной памятью, но предпочитал упражняться в карточных играх и умении выпить больше анисового ликера, чем другие. Он ни разу не видел свою мать Бьянку, потому что та умерла при родах, но унаследовал от нее глаза цвета льда, очень светлые волосы и прозрачную кожу. Отец Санти, Виче Маравилья, был хорошим человеком; никто не помнил, какого цвета были его волосы до того, как поседели, и никто не знал, как ему, сгорбленному и с артритом рук, удалось жениться на Бьянке. Виче умер в 1946 году, проработав всю жизнь в карьере и чудом избежав Второй мировой войны; он оставил в наследство сыну двадцать тысяч лир, шелковый костюм и пару сделанных на заказ туфель. Санти, который и не помышлял о том, чтобы занять отцовское место в карьере, тут же собрал чемодан и покинул деревню. В соседних поселениях все женщины были рахитичные, с грязными ногтями и растрепанными космами; кое-кого изувечили и изуродовали отцы или братья. Санти же ощущал себя хозяином мира просто потому, что в его объятиях побывало чуть больше девушек, чем у других парней, и потому что у него не было ни отца, ни матери, которые указывали бы ему, как поступать. Он считал, что женщины в тех местах, где он вырос, годятся лишь на то, чтобы летом поваляться с ними в поле. Поэтому он отправился в приморские городки, но, получив скользящий удар ножом от двоюродного брата некоей Патеддары, уверился, что не стоит рисковать собственной шкурой ради трактирщиц и рыбачек. Он запрыгнул на одну из повозок, которые поднимались в горы, прослышав от товарищей по картам, что там хоть и не текут молочные реки, но, по крайней мере, всегда найдется что поесть.
