Санти приехал в Сан-Бенедетто-аль-Монте-Ченере осенью 1947 года и остался там. Несколькими годами ранее бомбардировка удачно обнажила заброшенный кремнеземный карьер у подножия горы, и, когда война закончилась и оказалось, что работников не хватает, местные принялись искать крепких молодых парней и нанимать их за американские деньги. Санти, который казался себе очень важным человеком, менее всего хотел жить той жизнью, какую вел его согбенный высохший отец; он нашел себе комнату в общежитии для рабочих на главной улице Сан-Бенедетто, но ни в первый, ни во второй день не появился в карьере. Работать ему было не по душе, но он был обходителен и умел заводить друзей: никогда не пил вина, не предложив другим, а если кто-нибудь собирался жениться или крестить ребенка, Санти без раздумий одалживал красивый отцовский костюм с туфлями, и вскоре слух об этом распространился по всей деревне, ведь среди жителей только у него имелся шелковый костюм. Санти пришелся по душе даже маршалу карабинеров, когда открыл ему хитрость, с помощью которой выигрывал в семь с половиной[6] три ночи подряд. Санти Маравилья действительно не представлял из себя ничего особенного, но вовсю эксплуатировал уникальный талант запоминаться тем, чего не существовало в природе, – например, своим выдающимся умом, который на самом деле сводился к ловкости в обращении с цифрами и шулерству. Или своим загадочным знанием мира, выгодно отличавшим его от тех, кто не видел в жизни ничего, кроме Сан-Бенедетто. И, опять же, своей внешностью, непривычной до такой степени, что болтали, будто Санти приехал из-за океана – из Америки или Австралии.
Хотя таланта к работе он никогда не проявлял и проявлять не собирался, время от времени ему все же приходилось наведываться в карьер хотя бы для того, чтобы сохранить за собой место в общежитии. В один из таких дней он случайно провалился по шею в яму с песком. Поскольку он весь вспотел под июньским солнцем, блестящая кварцевая пыль прилипла к телу и застыла коркой, словно броня. Однако Санти не сразу пошел мыться в общественные бани для рабочих. Сперва он, как был грязный, прогулялся по деревне и, возможно, напился из фонтана на церковной площади. Кто-то, должно быть, увидел его, и этому кому-то что-то почудилось, или же воображение сыграло с ним дурную шутку; короче говоря, поскольку Санти редко выходил на улицу днем и предпочитал прогуливаться по деревне в вечерние часы, распространился слух, что при свете солнца он сияет, будто стеклянный стакан, и что в тот день, проходя сквозь его худое, прозрачное, словно кварц, тело, солнечные лучи заливали церковную площадь радужным сиянием. С тех пор все, особенно девушки, стали называть его Чудо-Санти. Санти узнал об этом прозвище, и оно ему сразу понравилось; выходя вечером на улицу в куртке и жилете, он внимательно следил за тем, как деревенские девушки шептали эти слова ему вслед, напоминая, какой он красивый, утонченный и элегантный. На самом деле Санти Маравилья таким не был: он не представлял из себя ничего особенного. Но похоже, что в то время коллективное помешательство охватило всех жителей Сан-Бенедетто-аль-Монте-Ченере, как мужчин, так и женщин. И не только их.
Сельма Кваранта, воспитанная женщиной энергичной, практичной и здравомыслящей, должна была остаться совершенно равнодушной к Санти Маравилье и вовсе не обратить на него внимание. А когда Нена пришла рассказать ей о Чудо-Санти и впервые ткнула в него пальцем на празднике в Сан-Бенедетто, Сельма должна была ответить:
– Какое чудо, какая красота, какая Америка, разве не видишь, что он просто жалкий хвастун?
Вот как должно было получиться.
Но Сельма не была героиней сказки, она была реальным человеком. И она не походила на мать, как не будет походить на нее саму ни одна из ее дочерей. И на протяжении многих лет, уже после того, как она вышла замуж за Санти Маравилью – сегодня их брак посчитали бы весьма несчастливым, но в те времена он был самым обычным, – близким Сельмы казалось, она так и не осознала, что ее муж на самом деле не представляет из себя ничего особенного.
