Как-то раз на рынке Лавиния услышала, как одна женщина рассказывала бабушке, что дочь их общей знакомой и соседки попала в беду. Женщина говорила, что приличная девушка не должна спать одна, когда ей становится шестнадцать, потому что в этом возрасте в голову так и лезут грязные мысли. Мамушке было куда интереснее обсуждать новости и ругать события, произошедшие в мире, чем совать нос в чужие дела, и она не давала веры сплетням; Лавиния же, напротив, внимала с открытым ртом. В нее словно был вмонтирован особый радар для подслушивания женских секретов, и, участвуя в разговорах, не предназначенных для чужих ушей, она чувствовала себя так, будто ее приняли в тайное общество. История о девушке с грязными снами поразила ее сильнее, чем прочие; с тех пор, когда по ночам при мысли о мужчинах у нее становилось горячо между ног и в других местах, куда легко было дотянуться пальцами, она поворачивалась и смотрела из-под одеяла на бабушку Розу, спавшую в своей кровати, убеждаясь, что не разбудила ее своими стонами. Ей повезло, что она жила в одной комнате с мамушкой: из-за того, сколько усилий она прилагала, чтобы не шуметь, ее мысли пачкались не слишком сильно. Не настолько, чтобы дело нельзя было поправить исповедью после воскресной мессы.
– Дитя мое, у тебя возникают нечистые помыслы только об этих актерах и вымышленных персонажах – или твое сердце волнует какой-нибудь мальчик?
– Такое случается только с актерами, падре.
После исповеди духовник даровал ей отпущение грехов и советовал перед сном повторить сотню раз «Аве Мария», вместо того чтобы думать о вещах, недостойных христианки.
Начав регулярно посещать ораторий Святого Антонина, Лавиния стала исповедоваться куда реже, целомудреннее и сдержаннее: ей не слишком хотелось рассказывать дядиным собратьям о ночных романтических приключениях в Риме или Париже. Не в последнюю очередь потому, что дядя Донато с некоторых пор стал стеречь ее, будто цепной пес. В отличие от Санти Маравильи, дядя никогда не отвлекался от своего дела, и горе было ухажерам Лавинии, коли те осмеливались переступить порог оратория. Многие славные ребята были изгнаны оттуда только за то, что лишний раз задержали взгляд на собранных в конский хвост волосах Лавинии. Братья-священники требовали, чтобы Донато объяснил, по какой причине опустошает ораторий, но, поскольку характер у дяди был все тот же, в конце концов они стали повиноваться без вопросов.
В газетном киоске перед ораторием торговал парень по имени Калоджеро Фалько, который всегда говорил Лавинии:
– Можешь звать меня Джеро.
Он вовсе не был уродом – большие черные глаза, красивая белозубая улыбка, – но каждый раз, когда Лавиния оказывалась с ним лицом к лицу, ей хотелось попятиться из-за его упрямой манеры постоянно тянуться к ней руками, лицом, всем телом. Тем не менее Джеро Фалько запомнил все журналы, которые ей нравились, и каждое утро откладывал их для нее. Она могла часами читать, стоя перед газетным киоском: ему нравилось смотреть на нее, даже если в итоге она ничего не покупала. Но однажды вечером он сболтнул что-то в соседнем баре о племяннице отца Донато Кваранты; то ли перепил, то ли кровь ударила в голову. Кто-то передал его слова Донато Кваранте, и на следующий день в киоск нагрянул Курцио Спино. Смотритель был стар и вдов, но в молодости занимался боксом; он выразительно хрустел суставами пальцев, разъясняя Джеро Фалько то, что велел сообщить отец Донато: Господь опекает всех, кроме тех, кто не умеет вести себя с молодыми девушками. Лавинии рассказала об этом ее подруга Эрсилия, которая тоже посещала приход.
– Говорят, что Джеро Фалько теперь переходит на другую сторону улицы каждый раз, когда видит твоего дядю.
– Я точно знаю, что отец Донато прихлопнет его, как крысу, если еще раз увидит здесь, – добавила Джованна, еще одна знакомая из прихода Святого Антонина.
Обе были так взволнованы, будто стали героинями светской хроники княжества Монако. После этого случая Джеро Фалько положил конец благотворительности и стал требовать, чтобы Лавиния платила за все журналы, которые читала.
Однажды днем в начале июня Лавиния сидела вместе с Курцио Спино в ризнице церкви Святого Антонина и полировала чаши для причастия. Они расположились между дверью и садом, на двух стульях, где священники раскладывали облачения после мессы; сиденья были жесткими и неудобными, а работа была утомительной и требовала внимания. Если испортить потир, церковь Святого Антонина не скоро найдет деньги на новый. Поэтому Лавиния и Курцио молча трудились каждый над своим золотым кубком. Чудесный воздух раннего лета приносил ароматы последних роз и первых гераней.
В тот день Пеппино Инкаммиза ошибся дверью и попал не в церковь и не в ораторий, а в сад ризницы. Увидев перед собой не священников, а светловолосую девушку и старика с плоским носом, он резко остановился. Затушил сигарету о подошву ботинка, положил окурок в карман и, коснувшись пальцами лба, поздоровался сначала с Лавинией, а затем и с Курцио Спино.
– Я ищу отца Донато Кваранту. Где я могу его найти?
