Лавиния никогда не стеснялась мальчишек, но обычно молодые люди просто составляли ей компанию – недолго шли рядом или говорили комплименты, когда она проходила мимо. Памятуя, сколько времени она тратила утром и вечером на то, чтобы причесаться, и с какой тщательностью подбирала юбки в тон блузкам, Лавиния полагала, что заслуживает и более существенных знаков внимания. Пеппино же с первой их встречи не делал ничего подобного. То ли потому, что слышал о ней, еще когда она была ребенком, то ли потому, что тонкие губы Лавинии напоминали ему губы отца Донато, а разрезом глаз она походила на Патрицию, но Лавиния сразу стала для него родней. Он относился к ней не как к Вирне Лизи, а как к Лавинии Маравилье. Принося поднос с кофе в кабинет дяди Донато и унося посуду обратно, Лавиния спрашивала у Пеппино, как так вышло, что он настолько ловко управляется с цифрами, а он отвечал, что в школе совершенно не понимал математику и что подсчеты даются ему легко, только если у них есть цель. Пеппино пил свой кофе с половиной чайной ложки сахара и спрашивал, чем Лавиния кормит бедняков в трапезной; она рассказывала, какие блюда готовит для посетителей дяди Донато, и пересказывала рецепты супов и пирогов бабушки Розы, которая отругала бы ее, узнай она, что Лавиния раскрывает эти секреты чужаку. Пеппино был без ума от кино, особенно от фильмов о Джеймсе Бонде. Когда Лавиния сказала, что мечтает стать актрисой, он не засмеялся и не счел ее дурочкой, однако сказал, что – конечно, он просит за это прощения – не видит никакого сходства между ней и Вирной Лизи.
– Да и вообще, разве приятно походить на какую-то знаменитость? Если хочешь стать актрисой, лучше пусть тебя не путают ни с кем другим.
Ежедневные встречи с Пеппино стали настоящей причиной того, что Лавиния накручивала на ночь бигуди и надевала сеточку для волос. Казалось, что утро в школе тянется лет сто, как и обед дома, и все, что происходило с ней до пяти часов вечера. День обретал смысл, только когда она входила в кухню ризницы, собираясь приготовить кофе для Пеппино, которому уделяла не меньше сил, чем пасхальному пирогу с рикоттой.
Стоило Пеппино улыбнуться, как день Лавинии становился лучше. И каждый раз, когда он просил ее сесть в кресло рядом, рассказать о том, как прошел день в школе, или о фильме, который она собиралась посмотреть в воскресенье, она не могла скрыть своей радости и начинала болтать без умолку, – слишком боялась, что в то мгновение, когда она будет переводить дух, Пеппино перестанет смеяться вместе с ней и решит вернуться к своим бумагам. В те дни, когда он был погружен в подсчеты, потому что цифры не сходились, или когда у него было плохое настроение по личным причинам, Лавинии оставалось только покорно вздохнуть и с грустным лицом закрыть за собой дверь. Но один вопрос был хуже всех прочих:
– А как поживает Патриция?
Лавиния рассказала сестре, что Пеппино каждый день бывает у Святого Антонина, работая на дядю Донато, и что он всегда спрашивает о ней. От последней фразы у нее во рту было горько, как от касторки, но она все равно это сказала. Было утро воскресенья, бабушка Роза отправила ее развешивать постельное белье на террасе, где Патриция поливала цветы. Сестра покраснела, и у нее затряслись руки.
– Я не хочу слышать имя этого бездельника. Как мне сказать, чтобы ты это поняла, по-турецки?
Лавиния ответила Пеппино, что у Патриции все в порядке, но она слишком занята учебой, чтобы встретиться с ним. Иногда она думала, что сестра – идиотка, раз дуется на человека, который так ее любит, и что Патриция умеет только отпугивать от себя людей, как насекомых, которые сидели на ее любимых растениях. Иногда же смотрела чуть глубже и приходила к выводу, что единственная идиотка здесь – она сама, ведь никто лучше нее не знал, что Патриция не станет делиться, она сжирает целиком, разбивает или зарывает в землю все, что берет. Лавиния не желала Пеппино Инкаммизе ничего подобного: ей нравилось, когда он был рядом, или, по крайней мере, нравилось представлять его рядом, как в ее мечтах о киноактерах.
Порой, конечно, ее воображение слишком уж разыгрывалось, и ей приходилось прилагать вдвое больше усилий, чтобы отогнать грязные, приторные мысли, которые, словно мухи, попавшие в горшок с медом, вились вокруг, стоило ей оказаться рядом с Пеппино. Однажды днем разразилась гроза, дождь лил как из ведра, грохотал гром, сверкали молнии; Пеппино попал под ливень, когда добирался до церкви Святого Антонина, и промок до нитки. В кабинете он снял пиджак и рубашку, чтобы немного обсохнуть; когда Лавиния принесла кофе, на нем была только майка, и девушка, бросив взгляд в его сторону, покраснела до корней волос. Пеппино заметил это, а может, и нет, но предпочел отшутиться:
– В чем дело, Лави, чего стесняешься? Думала, у меня рубашка к телу пришита? Подойди ближе, я тебя не укушу, честное слово.
