Некоторое время стояла гробовая тишина и казалось, что весь мир замер на несколько мгновений, перестав жить. Эдмон продолжал сжимать в руке нацеленный на своего оппонента револьвер, всем своим видом выражая непоколебимую уверенность и готовность в любую секунду нажать на спусковой крючок, если стоящий напротив предпримет попытку ещё раз сократить разделявшее их расстояние. Лоран являл собой совершеннейшее отчаянье в его чистом виде.
— Вам не чувство омерзительно, господин герцог, — наконец произнёс он, отступая на шаг назад так, как будто эта догадка поразила его словно молния, — а я.
Дюран продолжал молчать, не опровергая и не подтверждая эти слова. Впрочем, этого и не требовалось. Лоран сделал ещё несколько шагов назад, к тропинке, ведшей с холма вниз, но, наткнувшись на выступавший из земли корень, остановился. Эдмон ответил на его взгляд ледяной усмешкой победителя и опустил, наконец, револьвер, не спеша, однако, убрать его обратно в карман. Лоран повернулся и медленно пошел по тропе вниз, поминутно оглядываясь на недавнего собеседника, который стоял на вершине, гордо глядя на него сверху вниз.
Герцог Дюран тряхнул головой и поморщился. В воздухе все еще стоял запах этих ужасных приторно сладких женских духов.
***
Для Жюли утренняя прогулка по городу двадцать седьмого января началась с новых городских сплетен. Стоило ей только ступить на главную улицу, как к ней подлетела запыхавшаяся Катрин Алюэт и, схватив за руку, выдохнула:
— Жюли! Жюли, дорогая, ты не поверишь в то, что случилось!
— Боже, Катрин, ты так бежала! — воскликнула Жюли, взволнованная уже одним возбужденным видом девушки.
— Он уехал! — не обращая никакого внимания ни на слова Жюли, ни на то, что находится почти в центре города, продолжила девушка. — Просто взял и уехал. Никому ничего не сказал и оставил только короткую записку.
— Кто? — непонимающе переспросила старшая виконтесса Воле, осторожно освобождая свою руку из хватки подруги.
— Андре Лоран, конечно же! — продолжала Катрин. — Он уехал вчера вечером, а может быть ночью. Боже, Элен Шенье совершенно расстроена и даже никуда сегодня не вышла. Я только что говорила с мадам Бонн, которая была у неё сегодня.
— А что за записка? — спросила Жюли, справедливо полагая, что текст, совершенно дословно, уже известен всей округе.
— О, произведение искусства, на мой взгляд! Я такого даже в романах не видела, — воскликнула Катрин и быстрым шепотом продолжила, — Это почти поэма о разочаровании в любви, жизни и человеке, надеюсь, ты понимаешь о ком я.
Маркиза де Лондор снисходительно улыбнулась:
— Ну раз с герцогом Дюраном всё оказалось порядке, можно сказать, что перемирие закончено.
— Да, Жозефина уже знает, — по выражению лица Катрины было понятно от кого, — а ты можешь рассказать своей сестре.
— Боюсь, моей сестре он совершенно безразличен, даже несмотря на всё состояние и герцогский титул, — хладнокровно соврала Жюли и, отвечая на удивлённый взгляд подруги, пояснила, — Он противен ей, как человек. И, я думаю, здесь её чувства и чувства герцога Дюрана вполне взаимны.
— А как же Рождественский бал? — спросила Катрин, внимательно глядя на старшую виконтессу Воле. — Он же танцевал с ней первый танец.
— Катрин, он танцевал почти со всеми девушками, которые там были, — усмехнулась Жюли. — И с тобой, кстати, в том числе. Просто ему надо было с кого-то начать, и он выбрал самую эффектную из всех присутствовавших дам. Такой, как обычно, оказалась Ида.
— Да, ты права, — кивнула Катрина и посмотрела на многолюдную улицу.
***
День рождения младшей Воле было решено отметить в узком семейном кругу, который состоял из Иды, Жюли, братьев Лезьё и, собственно, самой Моник. По этому случаю должен был быть устроен скромный, но все же праздничный, обед, руководство над приготовлением которого взяла на себя Жюли. Иде оставалось только отобрать лучшую из имеющихся скатертей, лучшую посуду, салфетки, бокалы, чайный сервиз, напомнить Клоду и Жерому о семейном торжестве и купить подарок. Именно за последним она и отправилась в город прохладным утром четвертого февраля.
