— Ее зовут Валя… У нее твои фамилия и отчество. Мы с Сашей решили, что так будет проще для твоих родителей. Я оставила ее им перед тем, как… вернуться сюда.
Ее слова отвлекают меня от телефона и понижают градус неловкости до нуля, потому что звучат правдиво. У Жени на глазах выступают слезы, но никто не спешит ее жалеть.
— Я не была уверена, что Валя жива. — Она поворачивается ко мне. — Спасибо, что сказал.
Мне даже ответить нечего. Не успеваю кивнуть, мол, не за что, как она добавляет:
— Но язык у тебя как помело.
Вот тут я уже киваю. Согласен.
— Нестерова Валентина Михайловна… — произносит Рыжий. — Прям учительница начальных классов.
— Бабушка при рождении, — поддерживаю шутку я, и Женя кидает в меня подушку от кресла.
— Это не смешно!
— Ну, немного… но имя красивое.
Подбираю подушку и прикрываюсь ею, как щитом, чтобы больше ничего не прилетело. А если и прилетит, то хотя бы отбиться смогу.
Не хочется мне проверять, насколько у Жени тяжелая рука. Хватит с меня травм и побоев. Только спина перестала болеть, как голова начала; собаки дикие грызут ноги. Когда еще и свои лупить начнут, то точно все. Пиши пропало.
Пока остальные, немного расслабившись, болтают о своем, я смотрю на Леву. Он, сливаясь со стеной, так упорно в пол таращится, будто там скрыты все ответы на вопросы мироздания. В его голове явно что-то происходит, только Миша на это не обращает внимания. А если бы обратил, то смог бы услышать, о чем думает Лева, за всем тем хором, что обычно орет внутри его черепной коробки? Собственный брат для него — загадка, тогда как нас можно читать как открытую книгу.
Неожиданно Лева отрывает взгляд от пола и смотрит на меня. Теперь мне снова неловко.
— Валя тут была? — Когда он задает вопрос, все остальные замолкают.
— Я не знаю, — отвечаю честно.
При мне она в дом не заходила. Кажется, даже Римма Николаевна была здесь впервые с того дня, как ее сыновья погибли. Я, к сожалению, могу судить лишь по состоянию Дачи, и не больше. Если вековая паутина и беспорядок могут означать, что тут никого не было, пусть так оно и будет.
— За двадцать пять лет что угодно могло произойти. Бывала она тут маленькой или за год до того, как я заехал… Она не особо болтлива. Смотрела на меня, как на грязь из-под ногтей. Я явно не в ее вкусе.
— Слава богу, — отзывается Женя, и Рыжего это смешит. Вот так я потерял своего наставника, брата по оружию и единомышленника.
— Это ты к чему? — уточняет Кирилл.
Лева ответить не успевает. Во входную дверь долбят с такой силой, что стекла трясутся. Ударяют трижды, и грохот разносится по всей Даче. Будто за каждой закрытой дверью находится тот, кто сильно хочет выйти, но кого ни при каких условиях выпускать нельзя.
Открывать никто и не рвется. Мы затихаем, пока шум не прекращается. В бездействии проводим минут пять, пока Лева отмашку не дает. Только после этого я проверяю входную дверь. В глазок никого не видно, только с краю какая-то тень. Я сообщаю об этом остальным, меня, отодвинув назад, прячут за Женину спину и открывают дверь.
Там ничего необычного. Только заказ, который никто из курьеров брать не хотел. В приложении никакой информации, и деньги не списались.
В этот момент даже злиться на Дачу не хочется. Скорее надо благодарить за неожиданную халяву.
— Подгон.
У Рыжего улыбка во все тридцать два зуба, но я пакетов сторонюсь, будто внутри бактерия бубонной чумы.
— Да ладно тебе. — Женя моего скептицизма тоже не разделяет. — Когда-нибудь она и хорошее сделать должна. Для баланса.
Доверять Даче — все равно что с высоты в воду прыгать, не зная глубины. Может, повезет, а может, переломает так, что и вылавливать будет нечего. Этот подарок я воспринимаю как угрозу и хорошего не жду.
Другим бы тоже не советовал, но портить настроение своей паранойей не стал. В конце концов, проблемы нужно решать по мере их поступления, верно?
На втором этаже встречаю Кирилла. Он стоит под дверью Левиной комнаты и так сильно хмурится, что я даже без очков могу разглядеть каждую морщинку.
Забираю очки и подхожу к нему. После нескольких суток без них смотреть на мир больно. Глаза привыкают долго и мучительно. Хотелось бы очки вовсе не снимать, но я разобью их или потеряю под чьей-то задницей. Не замечать чего-то — приятнее, чем видеть каждую пылинку или веснушку на чужом лице.
Кирилл не обращает на меня внимания, он сам будто не здесь, а там, за дверью. Если вспомнить, какой способностью Дача его наградила, то становится очевидно, что он прислушивается. Только работают у него не уши, как у меня, а внутренний датчик чужих эмоций.
— Что-то случилось? — шепотом спрашиваю я, не надеясь на быстрый ответ, но Кирилл реагирует сразу же:
— Не понимаю пока.
Он хмурится не от усилий, которые прикладывает, а от замешательства.
— Неладное чувствуешь?
— Вообще ничего не чувствую. Как будто его и не существует вовсе.
Меня это не удивляет. Лева и яркие эмоции — что-то из параллельных вселенных, которые никогда не пересекаются. Ничего не чувствовать подходит ему как никому другому. Меня бы насторожило, скажи Кирилл такое обо мне или Рыжем, но Лева…
