Главное, что над вечной дилеммой ада и рая запариваться больше не нужно. Никуда я из этих стен не вылезу. Извините, черти с котлами, простите, пушистые облачка, но этот дом и его жители мне милее любых священных писаний, по которым всем предначертано жить.
Я выискиваю Дачу глазами, как нечто живое, надеясь, что сейчас она себя покажет, но ее руки ложатся мне на плечи. Холодные и едва ощутимые. Она без этого дома, сама по себе, будто и не весит ничего. Впервые от ее прикосновения меня не передергивает. Я не чувствую к ней ни отвращения, ни страха. Дача меня со спины обнимает и мое имя произносит. Слова даются ей тяжело, хриплый голос еле слышен.
Ничего хорошего от нашего слияния я не жду. Не обманываю себя заранее, что делаю это не зря. Внутри головы все взрывается бесконечным шумом. В этой какофонии смешиваются голоса прошлого и настоящего. Они оглушают своими криками, плачем и молитвами, нашептанными себе под нос. За голосами приходят эмоции: они тянут меня в разные стороны, из угла в угол перекидывают.
Когда за этим ядерным взрывом приходит тишина, у меня создается мнимое ощущение, будто я познал всю суть бесконечности, которую Дача создает для других. И дом, который стоит под вечным звездным небом, на самом деле совсем не выход, а место проживания для тех, кто свой рассудок сумеет сохранить. Может, в самом доме и живет кто-то, но еще б
Думать об этом можно вечность, но у меня времени нет, чтобы собирать ответы на все вопросы, когда-либо возникшие в моей голове. Мне нужно возвращаться. Тушу лампу, освещающую кухню своим теплым светом, и нахожу себя уже в толпе.
Никто меня не трогает, не давит с разных сторон и не врезается. Сейчас я могу идти против потока или вместе с ним, и никаких последствий за это не ощутить. Я могу вернуться ко всем и предупредить их, но вместо этого возвращаюсь за олимпийкой Левы. Не хочу отдавать ее на съедение тем, кто проиграл свою битву с бесконечностью. Как бы обманчивы ни были мои впечатления от первого предсмертного визита, понятия времени там не существует. Там другая единица исчисления, и пока что она мне неподвластна и недоступна.
Валя из кухни не выходит, хотя может по дому передвигаться без последствий для здоровья. Сейчас она выглядит так, как будто ей впервые за долгое время плохо. Даже если она называет себя ребенком Дачи, у нее нет права так подло использовать свою родительницу против ее воли. У Дачи есть личность, она способна испытывать эмоции, любить и ненавидеть в равной степени. Я смело могу назвать ее живой.
— Что ты сделал, идиот? — Валя с трудом встает с четверенек, я олимпийку поднимаю с пола.
— Лишил тебя большей части силы, наверное. Она ведь с домом связана напрямую, и только тут ты можешь ее использовать.
Ей надо отдать должное. Все бы получилось, проживи она с нами хоть неделю и узнай, на что мы способны. Как там говорят… отчаянные времена требуют отчаянных мер?
— Ты теперь отсюда не выйдешь, в курсе?
— Благодаря тебе я убедился в том, что и не хочу отсюда уходить. Тебя эти стены злят, призраки прошлого вызывают в тебе ненависть. Для меня же Дача стала домом… местом, где пусть и через раз, но мне рады.
Мне Валю не жалко, но глубоко внутри я сочувствую ей, признаю свою вину в том, что усугубил ситуацию.
Возможно, с этого и стоит начать, а когда все немного успокоится — заняться Левой.
До этого момента я часы вслепую переводил, без малейшего понимания того, куда меня закинет. Теперь же все оказывается очевидным. Мне будто инструкцию выдали и пару раз показали в действии ту теорию, без которой пазл не складывался. Дача сама отведет меня туда, куда попрошу. Нужно лишь выбрать время и место.
Я выбрал тот момент, где Римма Николаевна решила, что у нее сил хватит вещи погибших сыновей разобрать. Тот момент, где Дача потянулась к маленькой девочке с большим потенциалом не чтобы напасть, как я думал, а чтобы защитить. И пока безутешная мать в очередной раз проливает слезы, я стою рядом с ее маленькой внучкой, жду подходящего момента. Тогда она казалась невинным ангелочком, но сейчас я вижу лишь повзрослевшее лицо собственной ошибки, а потому и близко не подхожу. Сейчас бы уметь телепортироваться, как Рыжий. Захотел — тут оказался, захотел — там. Но вместо этого мне своими ногами ходить приходится. Своими руками перебирать вещи в шкафу, до которых Римма Николаевна доберется еще нескоро, и найти на одной из вешалок анорак Миши.
Кроме глупых фоток, где глаза из-за вспышки отливают красным, у нее должно быть еще что-то. Оно пригодится. Так очевидные детскому мозгу два и два складывать будет проще.
Поэтому, когда Дача перед Валей стул отодвигает, той до него даже ползти не приходится. Я ее сам на него усаживаю и анорак отдаю в цепкие детские ручки.
