Почти целую минуту в комнате было тихо. Но потом мы услышали шум, доносившийся из одного из углов. Сначала он был едва различим, но постепенно становился все сильнее и громче. Это было шуршание, словно какой-то маленький грызун пробирался через опавшие листья. Пламя одной из трех свечей, стоявших на столе, той, что была ближе к Мэгги, затрепетало и угасло. Мэгги взвизгнула, потом издала смущенный смешок. «Извините», – прошептала она, и это по непонятной мне самому причине вызвало у меня улыбку.
– Ты жил в этом доме? – спросила Лиз, игнорируя нас и шум из угла комнаты, не теряя сосредоточенности, и под нашими пальцами стакан поплыл к верхнему левому углу доски, дотронулся до слова «Да» и отодвинулся назад на пару дюймов.
– Ты и умер здесь?
Снова «Да» – и стакан откатился назад.
– Как ты умер?
На этот раз вместо движения вперед стакан начал раскачиваться, и все быстрее и быстрее, дойдя до полного неистовства.
– Хватит, – взмолилась Элисон. – Мы его злим. Надо остановиться.
– Как ты умер? – повторила Лиз.
Стакан снова ожил под нашими пальцами. Он с громким стуком кружился на спиритической доске, потом внезапно замер. Мы задержали дыхание, пока спокойствие не прервал мощный грохот на потолке прямо над нашими головами, словно что-то тяжелое упало с высоты, и стакан снова пополз по поверхности. Он метался между буквами T, E, A и D. Мы смотрели на Лиз, но она только пожала плечами. Ее широко раскрытые глаза горели желтым в отблесках свечей, а губы двигались, не производя ни единого звука. Сначала отдельные буквы, потом все слово вместе. Проходили секунды. Затем стакан снова забегал по доске: T, E, A, D, T, E, A, D, T, E, A, D. Медленно, потом быстрее, пока мы не начали предвосхищать, какая буква последует. T, E, A, D.
– Ради всего святого, – произнесла Мэгги хриплым голосом. – Спроси же у него, что означает это слово.
Стакан резко остановился. Затем очень медленно, будто бы выделяя каждую букву, он начал двигаться по новому маршруту. R, O, P, E.
– О господи.
– Веревка. Ты что, покончил с собой?
Стакан снова показал «Да».
– Почему?
Ночь стояла чрезмерно жаркая, но я буквально застыл. Я смотрел на стакан и пытался осознать, что же все-таки происходит на моих глазах. По логике, кто-то явно без особого труда манипулировал ситуацией, но мои подозрения падали не на Мэгги и уж тем более не на Элисон. Если уж кто-то и выдумал подобный розыгрыш, наиболее подходящим кандидатом казалась Лиз. Как мы все успели понять, она была поглощена историей Ирландии, а кроме того, уже вскользь упоминала о своем интересе к оккультизму, об увлечении, вероятно, граничащем с одержимостью, но не казавшемся ей чем-то противоестественным, ведь, по ее словам, поэзия в самом чистом смысле является не более чем передачей посланий свыше, алхимией, которая помогает материализовать эфемерное. Это было известно Йейтсу, а также Блейку, Шелли, Донну и Теду Хьюзу. Я хотел бы верить, что для нее все происходящее не более чем игра, но одного взгляда на ее полное решимости, освещенное пламенем свечей лицо было достаточно, чтобы убедить меня в обратном.
В течение следующих нескольких минут она настойчиво продолжала задавать вопросы. Ответы поступали медленно, часто обрывками фраз, но, по крайней мере, уже на английском языке, хотя бывали и отступления, теперь только в отдельных словах. Лиз записывала каждое послание в блокнот и пыталась расшифровать их смысл по скоплению букв, но, даже когда ответы приходили на известном нам языке, полный смысл этих слов оставался за пределами нашего понимания.
Затем заговорила Мэгги. Ее голос казался каким-то рассеянным, но в то же время низким и сосредоточенным; такой звук производит дождь, когда бьется в стекло. Не могло быть сомнений: голос принадлежал Мэгги, но в то же время каким-то странным образом не принадлежал ей. Она сидела справа от меня, но теперь под углом к столу. Ее взгляд сосредоточился на какой-то далекой точке за спиной у Лиз, хотя в том углу царила беспросветная тьма. Пламя двух оставшихся горящими свечей дрожало и подскакивало, их свет искажал полупрофиль Мэгги, растягивая тень, удлиняя ровные черты ее лица.
– Он жил здесь, – произнесла она. – Это был его дом. В этой комнате он повесился. На этих потолочных балках. Десять дней он не ел ничего, кроме травы. В те времена местные выживали, поедая крыс, насекомых, любых птиц, которых могли поймать. И кое-что другое.
– Что другое?
