После этого я пошел к машине, и этот подъем на гору, где я ее припарковал, запечатлелся в моей памяти на удивление отчетливо. На мне была свежая рубашка, которая почти сразу начала прилипать к спине, и под мышками образовались влажные пятна. По какой-то причине, которую я сам себе не до конца мог объяснить, я твердо решил не оборачиваться, пока не доберусь до дороги. Я знал, что Мэгги внизу ждет момента, чтобы помахать мне рукой, а рядом с ней и Элисон. Тропинка едва заметно пахла серой и была сухой и черной, как пепел, за исключением участков, где на поверхность пробивалась слюда, – там тропинка начинала блестеть. Во время подъема меня сопровождала мелодия, доносившаяся из открытой задней двери коттеджа, фортепиано и голос, который постепенно терялся, чем дальше я отходил, но тем не менее я узнал голос юного Брюса Спрингстина, возможно, благодаря самой мелодии. Когда я наконец обернулся, мир вдалеке показался мне таким волшебным – иллюзией, которую навевает зрелище дикого зверя в состоянии покоя. Мэгги помахала мне, и я тоже поднял руку – до встречи, мол. Меня не отпускало ощущение, что я вот-вот увижу что-то, к чему совсем не готов, и поэтому я пытался не сосредоточиваться на деталях. Я видел только трех женщин, стоящих вместе возле дома: к тому моменту Лиз тоже присоединилась к подругам. Они были так хороши собой, полны молодости и жизни, но в то же время выглядели ранимыми, слабыми перед лицом жизненных невзгод. Они махали мне, я чувствовал на себе их улыбки и махал в ответ. Отсчитав несколько секунд, я сел в машину, опустил стекло, завел мотор, поехал и всю дорогу практически не сбавлял максимально допустимой скорости. Я был неописуемо рад свету дня.
В следующие несколько недель я позволил себе с головой нырнуть в работу. Внутри меня разверзлась какая-то бездна, пустота, которую я не знал чем заполнить – и поэтому спасался тем, что допоздна засиживался в офисе, часами не выпускал себя из-за стола, обзванивая нужные номера до самой ночи, гоняясь за выгодными покупателями и в Великобритании, и за рубежом, составляя программы выставок и заключая сделки. Таков мой защитный механизм уже много лет. Я не оставил в своей жизни места ни для чего, кроме работы, если не считать нескольких деньков в начале июля, когда мы с Элисон смогли насладиться замечательными, пусть и быстротечными совместными выходными в шикарном отеле в Эдинбурге, после того как меня вытащили на север заниматься продвижением выставки одного из моих художников.
Я так давно не был в отношениях и успел неосознанно выстроить вокруг себя такую оборонительную стену, что был искренне поражен тем, как естественно мы с Элисон чувствовали себя в компании друг друга. Но когда двери закрывались у нас за спиной и мы оказывались наедине, тишина казалась такой же непринужденной, как и разговор. Я где-то читал, что такая безмятежность может считаться одной из мер любви, хотя ни один из нас совершенно не был готов использовать такое громкое слово. Она стояла в изножье кровати так раскованно, словно была в комнате одна, и освобождала небольшой чемодан от идеально сложенных вещей, выкладывая его содержимое на кровать. Сменный комплект одежды: юбка, блузка, свитер. Белая хлопковая ночная рубашка без рукавов. Необходимые предметы гигиены. Тонкий путеводитель по городу карманного формата и роман под названием «Загадка прибытия», заложенный примерно посередине бело-зеленым корешком посадочного талона авиакомпании «Эйр Лингус». Я наблюдал за ней из серо-голубого велюрового вольтеровского кресла, которое, кажется, было создано специально для меня. Ветерок время от времени шевелил приоткрытые тюлевые занавески, и в те несколько минут мне не было нужно больше ничего на свете. Помню, я тогда подумал, что никогда в жизни не был так счастлив. Я ощущал себя в царстве блаженства, которое, как я раньше считал, было уготовано кому угодно, но не мне: актерам, рок-звездам, людям, которые умеют ходить по острию и при этом притворяться, что им так удобно, что их не трогают и не беспокоят нескончаемые удары со стороны то чувства вины, то собственных моральных обязательств. Не для таких, как я. И вот я сидел в кресле, такой расслабленный и счастливый, каким едва ли когда-либо в жизни себя чувствовал.
