Самой серьезной из проблем, которым на самом деле не было числа, оказалось найти окошко в ставшем слишком плотным рабочем графике. Приблизительно в это время один из моих художников выиграл серьезную премию за картину, которую мы с ним оба считали недостаточно яркой для демонстрации его таланта. Тем не менее работа была посвящена достаточно провокационной теме, чтобы броситься в глаза экспертам и таким образом привлечь очень мощное (пусть и кратковременное) внимание средств массовой информации – результат желанный, но отнимающий невероятное количество времени и сил. Большую часть июня и начало июля я каждый день разбирался с запросами на интервью и публичные выступления, встречи с колумнистами из газет и журналов, репортерами с разных телеканалов, а также занимался переговорами с несколькими крупными европейскими и американскими галереями по вопросам предоставления выставочного пространства. Поскольку сам художник воспринял свой успех как редкую возможность вписать себя в канву социальной жизни, он согласился с моим предложением не спешить и не давать финансовой стороне вопроса взять верх. Но в этом деле мы оба были новичками и поэтому довольно быстро обнаружили, что некоторые предложения решительно нельзя отвергнуть. Но стоило успокоиться одной безумной круговерти, как началась вторая. Один из моих новых клиентов, китайский скульптор, изгнанный из родных пенат на парижский чердак, внезапно поймал модную волну на одной из организованных мной в Нью-Йорке выставок. В совсем юном возрасте он оказался в компании людей, наиболее активно вовлеченных в демократическое движение в его родной стране и протестовавших против ограничений, накладываемых «культурной революцией». Он участвовал в протестной акции на площади Тяньаньмэнь, помогал рисовать плакаты и растяжки, стал свидетелем жестокой расправы над участниками, попал в тюрьму и испытал много унижений в наказание за ту роль, которую сыграл в один из самых страшных дней для его народа. После освобождения из заключения, после двух с половиной лет чудовищных физических и психологических пыток (частых избиений, лишения сна, насильственных погружений вниз головой в бочку с ледяной водой, проводившихся дважды в день, и одного дикого группового изнасилования, организованного охранниками) он смог через Гонконг улететь в Тайбэй, откуда добрые люди помогли ему перебраться в Европу. На выставке в Нью-Йорке, которая далась мне большим трудом, так что я даже вынужден был просить о помощи некоторых людей, которые давно мне задолжали, были представлены первые его важные работы за пределами китайской диаспоры. Кроме того, именно на этой выставке он решил явить миру свой шедевр, скульптуру поражающих воображение размеров из угля и алебастра, которая одновременно отражала личный катарсис скульптора и бросала мощный вызов тирании и угнетению, громко заявляя, что человеческий дух можно подвергнуть мукам, но никогда нельзя сломить, нельзя заставить замолчать навсегда. Кто-то видел в скульптуре ужас, другие выбирали видеть в ней надежду, но все до одного, и критики, и зрители, глядя на нее, не сомневались, что перед ними настоящее произведение искусства.
Так и шло мое лето, между работой и Элисон, и, признаюсь, сердце мое разрывалось между этими двумя полюсами настолько, что времени на беспокойство о Мэгги у меня попросту не оставалось. Ночь, проведенная над спиритической доской, теперь казалась все менее и менее реальной, пока я постепенно не забыл эмоции, которые ощутил в той необычной темноте. И все-таки внутри меня шевелился какой-то страх. Я написал и отправил Мэгги письмо в июле, потом еще одно в августе. Это были короткие послания, единственный способ оставаться с ней на связи. Она не ответила ни на одно из них, отчего мое беспокойство только усилилось, но я старался не слишком поддаваться тревожным мыслям. Бумажные письма были не в моде. Мало кто теперь их пишет, а находят время ответить и вовсе единицы. К тому же я знал, как устроены художники, знал, во что они превращаются, когда наступает продуктивный период, когда все, кроме холста, воспринимается как излишние хлопоты. Но Мэгги необязательно было писать письмо. Достаточно было бы позвонить мне, даже оставить короткое сообщение на автоответчике, чтобы просто дать мне понять, что все в порядке. Поскольку она так и не позвонила, тревога стала отнимать у меня покой.
