Заметив Мэгги, я испугался. Глубоко зарывшись в песок за первой грядой, она стояла на коленях перед мольбертом с холстом среднего размера. Судя по всему, ей не было дела ни до чего, кроме воды и неба. Услышав, как ее зовут по имени, Мэгги обернулась. Никогда в жизни я не пугался так сильно. На коленях стояла и молча шевелила губами состарившаяся женщина, настоящая руина. Спутанные волосы грязными волнами спадали на плечи и паутиной закрывали лоб. Щеки и глаза впали так сильно, что на лице остались только углы и острые края скул, носа и подбородка. Запачканное краской простое платье без рукавов из серого хлопка, тонкое, как ночная рубашка, подчеркивало ее крайнюю худобу; я видел тончайший абрис ее костей под белесой полупрозрачной оболочкой платья. Она безучастно наблюдала, как я спускаюсь по камням, и, кажется, не узнавала меня. Даже когда я произнес ее имя, она не сразу вышла из транса и словно осталась в тумане, который отделял ее от мира и, напротив, позволял крепче цепляться за внутренние опоры.
– Мэгги? С тобой все хорошо?
– Хм-м? Да, хорошо. Спасибо.
Ее голос казался каким-то смазанным, буквы складывались в слова как будто в оцепенении.
– Я был у тебя в доме. Ты несколько недель не звонила. Я волновался за тебя.
Мэгги продолжала смотреть на меня не отрываясь, и наконец в ее взгляде что-то шевельнулось, какие-то признаки жизни. Она улыбнулась. Я взял ее ладони в свои и помог подняться с колен, и, стоя на полоске песка, разъединяющей две каменные гряды, мы долго стояли обнявшись, как ближайшие друзья, между которыми существовала неразрывная связь. От ее волос и кожи неприятно пахло, это была смесь острого уксусного пота и разложения, которая в иных обстоятельствах заставила бы меня отпрянуть от нее как от огня, но я чувствовал такое облегчение и одновременно такой ужас, что и подумать не мог о том, чтобы выпустить ее из своих объятий. Она всегда была стройной, но теперь ее грудная клетка и бедра врезались в меня как каменные плиты и, гладя ее по спине, я ощущал ладонью острые позвонки. Я боялся, что в моих объятиях она сломается, если я прижму ее к себе чуть сильнее, но тем не менее крепко держал ее, не желая отпускать. Я еще не был готов отказаться от нее. Я снова поцеловал ее щеки и почувствовал, как она улыбается, но примерно через минуту мы наконец разжали объятия, по большей части благодаря ее деликатным движениям.
– У тебя там дверь была открыта.
– Это же не Лондон, Майк. Здесь безопасно оставлять ее открытой.
– А еще мне кажется, у тебя завелись мыши.
Она пожала плечами.
– Я их иногда слышу. Скребутся ночами в стене, спускаются с крыши. Так пищат, словно плачут младенцы. Днем же я ощущаю их только у себя над головой. Они как привидения или даже как ветер. Хорошо, что только бегают, да и все.
– Хочешь, съездим в Каслтаунбер? Купим мышеловки. Может быть, какую-то отраву. Заодно все обсудим. Если захочешь, можешь даже ужином меня угостить.
– Нет. Я не могу. Да и вообще, это всего лишь мыши. Пусть живут. Они никому не мешают.
Через ее плечо я видел картину, над которой она работала перед моим появлением. Оголенный морской пейзаж с изогнутой перспективой, лишенный благоуханного послеобеденного покоя. Ее океан был ржавым, складывался из небрежных мазков красновато-коричневых оттенков, а громадные комковатые небеса угрожающе нависали над торопливыми волнами. То ли по случайности, то ли нарочно, но ей удалось достичь эффекта, который раньше казался мне невозможным: в картине не было почти никакой техники, вся ее мощь опиралась только на сюжет. Я хотел что-то сказать, расспросить ее на эту тему, подобрать слова, которые выразили бы одновременно и благоговение, и обеспокоенность, но картина словно требовала молчания. Я преодолел себя и отвел от нее глаза.
Свет сгустился вокруг нас, как бывает всякий раз, когда позднее осеннее солнце догорает и оставляет после себя только тепло. Я с удивлением обнаружил, что уже пять часов вечера. Ничего не обсуждая, мы собрали ее вещи, она взяла холст и оставила мне все остальное: мольберт, коробку с тюбиками краски, стаканчик с кисточками. Но только после того как мы преодолели каменную гряду и направились к коттеджу, Мэгги до конца осознала, где находится и который час. Она остановилась, изучила пляж, а затем медленно повернула голову и под углом осмотрела океан широко раскрытыми глазами, слегка приоткрыв рот. Я стоял рядом, нагруженный ее инструментами, и ждал.
– Тебе не кажется, что тут очень красиво? – произнесла она, словно впервые видя этот пейзаж или как минимум впервые в этом свете и под этим углом.
