Когда терпеть это волнение не осталось сил, я достал ежедневник, отменил и перенес пару событий и купил билет до Корка. Безжалостное лето выпило из меня все соки, и ментальные, и физические, но я хорошо поработал и заслужил несколько выходных. В конце концов, за пять дней ничего серьезного на работе не должно случиться. План я продумал очень схематично: без спешки заселиться в гостиницу в Дублине и снова нырнуть в объятия, которые я уже начинал считать плодом своего воображения. Поездка в Западный Корк будет совсем короткой, на неполный день, чтобы не отвлекаться от главного. И причина благородная, и, как я и Элисон согласились в телефонном разговоре, душевное спокойствие гарантировано.
Многое изменилось с моего прошлого посещения этих мест. Сентябрь подходил к концу, вслед за ним неизбежно удалялось лето. До и после обеда погода была теплой и приятной, а небо бледно-голубым, почти бесцветным, но на намеки приближающейся зимы уже нельзя было закрывать глаза. Вероятно, из-за того что я уже знал дорогу, на этот раз она показалась мне не такой длинной. Перед вылетом я перекусил в Хитроу двумя сэндвичами с беконом и кофе и решил не поддаваться соблазну пообедать в Скибберине, что позволило мне сэкономить приличное количество времени. На дорогах за перевалом Хили было практически пусто, но по мере приближения к западной оконечности полуострова, а именно к Аллихису, я стал замечать, что свет за окнами арендованного автомобиля меняется и небосвод накрывает нечто вроде призрачной белесой пелены. Тонкая бледная кожица облаков растянулась, докуда хватало глаз. Я съехал на обочину дороги ровно в тот момент, когда по радио начался трехчасовой выпуск утомительно однообразных новостей. Я послушал пару минут – и заглушил мотор.
Тишина навалилась на меня всем весом. Лишенная летнего солнца, раскинувшаяся передо мной земля стала совсем безмолвной, а океан вдали казался плоским и сухим белым камнем, совсем не таким, каким я его запомнил. Но даже с этой высоты и расстояния коттедж производил большое впечатление. Недавно отремонтированные детали утратили новизну и начали демонстрировать первые следы воздействия времени и природы. Тени теперь подходили этому месту лучше, чем прежде.
Меня снова поразило отсутствие птиц.
Я начал спускаться по тропинке, думая о том, как сложно будет удержать равновесие в сезон дождей, когда земля под ногами превратится в скользкую грязь. Мэгги планировала укрепить эту тропу, но пока все было по-прежнему, земля и шлак. Я шел медленно, и гравитация, как огромная рука, давила мне на спину. Впереди внизу маячил коттедж. Я содрогнулся. Все было тихо, но меня с головой накрыло чувство, что я шагаю навстречу чему-то очень неправильному. Я понимал, что это глупо, но ничего не мог с собой поделать.
Оказавшись на ровной поверхности, я замедлил шаг и стал заглядывать в пустые окна и прислушиваться в надежде найти подтверждение тому, что я здесь не один. Но мир словно замер.
Входная дверь стояла приоткрытой на несколько сантиметров. Я открыл ее чуть шире и позвал Мэгги по имени, потом еще раз, немного громче. Ответа не последовало. Я не услышал ни звука, если не считать собственного торопливого дыхания. Меня так и подмывало развернуться и убежать. Никогда не желал ничего сильнее. Но вместо этого я шагнул через порог.
В доме дурно пахло. Неприятный душок ощущался уже в дверном проеме, но стоило мне сделать несколько шагов вглубь дома, как запах гниения усилился, сладковатая вонь тухлого мяса в последней степени разложения. Гостиная, которую я помнил такой радостной и яркой, теперь была неубрана и сильно захламлена. Стены покрывали листы бумаги, иногда расположенные внахлест под неаккуратными углами. На них либо чернели пятна угля, либо выделялись беспорядочные и бессмысленные широкие мазки черного и красного цветов. Я привык видеть картины Мэгги в сыром виде на очень раннем этапе работы и всегда полагал, что готов ко всему в ее живописи, даже если (или когда) она явно переходит границы привычного и дозволенного. Рассмотреть работы в подробностях было трудно из-за плохого освещения, поэтому я подошел ближе и, вглядевшись, вроде бы распознал элементы ее стиля, свойственную ей ловкость мазка, смутно знакомый рисунок линий. Но правда заключалась в том, что эти картины – если их вообще можно было так назвать – казались чем-то не просто новым, но и вовсе не поддающимся определению. Краска шматками лежала на бумаге, без особого смысла и фокуса, без явного содержания, как припухшие следы жестокой порки.
Я отвернулся, не желая больше это видеть, не желая слишком об этом задумываться. Но повсюду, куда падал взгляд, царил беспорядок. Огарки свечей десятками лежали на столе и камине, а старые настольные часы из грецкого ореха и вишни, унаследованные от бабушки по отцу, те, которые Мэгги непременно перевозила с собой из дома в дом, теперь мертво лежали на каминной полке, остановленные весьма жестоким способом: из циферблата торчал гвоздь.
