Я согласился, и она повернулась, взглянула на меня и улыбнулась. Это была улыбка с привкусом печали. Никуда не торопясь, мы пошли дальше, и я позволил ей вести разговор. Она расспросила меня про работу, сильно ли я занят, много ли езжу по делам, много ли продал хороших работ, каково состояние рынка, на подъеме ли он или, наоборот, переживает спад. Потом улыбка снова пробралась в ее взгляд, и тогда она спросила, как идут дела у нас с Элисон, нарушил ли я, наконец, свои безупречные правила приличия. Дул едва различимый мягкий ветерок с океана, и в те несколько минут, пока мы поднимались к дому, все снова казалось почти нормальным. Она шла рядом, всегда на расстоянии примерно половины вытянутой руки, хотя, скорее всего, придерживалась его бессознательно, и, если не сильно присматриваться, без труда можно было поверить, что она снова превратилась в ту Мэгги, которую я знал много лет. Бойкая, смешливая, озорная и полная искренней беззаботности женщина, обладающая спокойствием, столь необходимым для того, чтобы видеть все в правильном свете. Разумеется, я цеплялся за иллюзию и понимал это, потому что расстояние между нами разрасталось как долина, и все же я не мог не пытаться, я так хотел в нее верить.
– Я рисую каждый день, – ответила она на вопрос, который я не задал. – Кое-что во мне переменилось. Трудно облечь это в слова. Думаю, все дело в одиночестве, в полной изоляции. Сейчас я просто дышу работой, как никогда прежде. По ощущениям, я насквозь пропиталась этим краем. А еще начала утрачивать представления о времени. Понимаешь, это место, которое не может постареть. Иногда оно меняет обличия, в зависимости от ветра и погоды, но все всегда возвращается на круги своя. Ориентиры никогда не сбиваются. Все дело в существовании в рамках чего-то более масштабного. Достаточно оглядеться, чтобы почувствовать, что я имею в виду, но для полного понимания необходимо смотреть очень внимательно. Как раз этим я сейчас и занимаюсь. Я начала видеть окружающие меня поверхности по-новому. И цвета тоже. Ты когда-нибудь ребенком смотрел на мир через цветное стекло или кусочек пластмассы? Измени оттенок – и меняется все вокруг. Если делать это долго, начинаешь чувствовать себя свободно, расслабляешься. Я не могу сказать, что теперь полностью свободна, но двигаюсь в этом направлении. Теперь, когда я беру в руки кисть, я не только рисую пейзажи, я рисую то, что внутри, рисую их скрытый потенциал.
Я хотел бы порадоваться за нее. Ее голос теперь приобрел плотность, определенную затаенную ярость, которую в другое время и в другом месте, в учебной аудитории или в студии, можно было бы принять за страсть. Однако здесь, в таком уединенном краю, это вызывало у меня тревогу, и я с трудом держал лицо, стараясь не проявить своих истинных чувств. Я улыбнулся и кивнул, сказал, что у меня километровый список ожидающих и что я с удовольствием возьму с собой те картины, которые она считает законченными.
Но Мэгги покачала головой.
– Сами картины больше ничего не значат. Долгое время я не могла этого понять, но теперь точно знаю. Стоит мне закончить работу, как она перестает для меня существовать. Иногда я повторно использую холсты, иногда испытываю необходимость сжечь их или выбросить в океан, отдать их волнам. Значение имеет только работа, физические действия, которые я совершаю. В них заключается искусство, больше ни в чем. Остальное только коммерция. Все эти годы я не подозревала, что для меня важно, но последние несколько месяцев открыли мне правду. Мое – это ловить моменты. Не более того. А когда поймала, что-то происходит. Они остаются на холсте, но при этом уже мертвы. Это всего лишь картины. Картинки. Я заканчиваю – и им конец.
– Но тебе же нужен доход, – сказал я. – Тебе же нужно жить, Мэгги.
Прибрежная полоса слева от нас убегала на восток, докуда хватало глаз, упиралась в горизонт и плавно перетекала в пологий берег. С другой стороны плоским и неподвижным с виду полотном лежала вода. Мэгги смотрела вдаль, где уже терялся из виду самый край пляжа, а когда заговорила, голос ее походил на журчание воды, на невнятное бормотание во сне.
– Каждое утро я встаю до рассвета и иду на холм, где сажусь в центр каменного круга друидов. Стараюсь успеть до восхода солнца. Я хожу туда, даже когда идет дождь, хотя в такие дни я не рисую, просто сижу на траве. Я не молюсь, но это состояние похоже на молитвенное. Наверное, мое поведение можно назвать нарушением границ чужой частной собственности, там ведь ферма, она кому-то принадлежит, но я там никогда никого не видела и никто пока меня не прогонял. На самом деле создается впечатление, что тот участок земли совсем запущен. И неудивительно. Камни, образующие круг, излучают какое-то волшебство. Особую энергию. Фермеры держатся от таких вещей подальше. Как я и говорила, в таких местах столетиями ничего не меняется.
