В это я охотно верил. Над многими людьми до сих пор властвуют предрассудки, особенно в сельской местности, где добро и зло – не черное и белое, а широкий диапазон оттенков серого. Природа течет в наших венах, как сок по древесным стволам, и человеку бывает очень трудно нарушить привычки тысячи поколений.
– Сам круг особенного впечатления не производит, – продолжала Мэгги. – Можно встретить и более солидные конструкции. У нас тут всего семь камней, один примерно мне по пояс, другие по колено или даже ниже. Трава высокая и сочная, так что рассмотреть камни в подробностях не так уж и легко, некоторые завалились набок или сместились, но, если подумать, сколько времени они стоят в этом кругу, кажется чудом, что от них вообще хоть что-то осталось. Но в том месте царит такая тишина, которую не встретить больше нигде. Там даже воздух какой-то другой. Не знаю, как объяснить, он там словно живой. Словно мир его слушает. В хорошую погоду, когда на небе только-только начинает пробиваться солнце, ничто не закрывает обзор в три стороны. Тогда я чувствую прошлое в каждом вдохе. Две, три тысячи лет проскальзывают между ударами сердца. Люди постоянно говорят про места, в которых живут привидения, и это точно одно из них. Я не уверена, что дело именно в призраках, скорее всего, здесь просто очень крепка связь с прошлым, по сравнению с другими уголками земли.
– И именно там тебе нравится рисовать?
– Там у меня лучше всего получается. Хотя я ходила бы туда, даже если бы никогда не держала в руке кисти. Это место приветствует меня, позволяет мне раскрыться. Берет за душу. Наверное, я закончила там штук двадцать холстов и сделала сотни эскизов. Иногда я меняю углы зрения, и оказывается, что свет всегда разный. Никогда занятие живописью не приносило мне столько удовольствия, ведь я так хорошо чувствую это место. Там воздух бежит прямо по венам. Я никогда не ощущала такой связи с другими местами. Не знаю, как еще тебе объяснить. Пять лет назад эти картины и наброски составили бы неплохую выставку. А может быть, даже и хорошую.
– Послушай, – подхватил я, – если ты не хочешь, чтобы я их продавал, так хотя бы, может быть, покажешь?
Она пожала плечами.
– Не могу. Их уже нет.
– Как? Вообще ни одной?
– Это неважно. Их я знаю досконально. Каждый мазок. Они пропали, но их не стало уже в тот момент, когда я закончила их писать.
– Что ты с ними сделала? Сожгла?
– Некоторые сожгла. Другие порезала, закрасила или сбросила со скалы. Последнее мне нравится больше всего, потому что они остаются на поверхности океана, и я сверху могу наблюдать, как их уносит вдаль. Хотя и огонь тоже мне нравится. Жечь так приятно. Краски шепчутся и сильно пахнут. И дым становится разноцветным.
Мне больше хотелось разозлиться, чем испугаться, но обе эти эмоции будто бы произрастали из одного источника.
– Бог мой, Мэгги, – произнес я, – так не может продолжаться. У тебя скоро закончатся деньги, а может быть, уже закончились. Судя по тому, что я видел, дому не помешает дополнительный ремонт. Картины могут тебе в этом помочь, если только ты позволишь.
– Знаю. Но я пока не готова думать обо всем этом. Пока я просто хочу рисовать. Больше ничего не имеет значения, ни деньги, ни комфорт. Ничего.
– А это? – Я указал рукой на холст, который она несла под мышкой.
Мэгги опустила взгляд.
– Это часть моего распорядка дня. Утро я провожу в кругу друидов. Днем и вечером спускаюсь сюда и пытаюсь ухватить суть океана.
Я сделал вид, что внимательно изучаю ее работу, хотя к тому моменту уже успел рассмотреть ее в деталях и больше не мог себя заставить даже смотреть в ее сторону. Мэгги, то ли по привычке, то ли из чувства долга, подняла холст на уровень груди. Она дышала поверхностно, практически попадая в ритм сердцебиения.
– Потрясающе, – сказал я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал правдоподобно и оптимистично. Картина и правда была потрясающей, в самом буквальном смысле слова. – Когда смотришь на нее, трудно даже дышать, я весь холодею изнутри. Что-то в ней есть. Не знаю, какая-то угроза. Стихия. Я испытываю что-то сродни страху. Если бы я увидел такую картину на стене в галерее, мне было бы непросто распознать в ней твой стиль. Никогда ничего подобного не видел. Если остальные твои работы похожи на эту, выходит, твоя живопись поменяла направление, стала более мрачной.
– Так я теперь смотрю на мир, – сказала она, снова пожав худенькими плечами, и отвела от меня взгляд, сосредоточившись на какой-то отдаленной точке пляжа. – И если хочешь знать правду, мир таков и есть. Правильно ты боишься. Нам всем следует бояться. Просто никто не присматривается, поэтому и не видит. Но стоит заглянуть поглубже, как все становится понятно. Это единственная правда о мире, другой нет.
