Нужно было отказаться уезжать или, по крайней мере, не уезжать без нее. На моей стороне были логика и все разумные аргументы: до чего она себя довела, ужасные условия ее жизни и, что самое важное, очевидное ухудшение ее психологического состояния. Даже если закрыть глаза на прямое упоминание сверхъестественной сущности, которая обрела над ней власть в ситуации ограниченного контакта с другими людьми, картины Мэгги явно демонстрировали ее полную оторванность от реальности. Задним числом я понимаю, что́ должен был бы сделать. Моей прямой обязанностью было сопротивляться, спасти Мэгги, даже если только от нее самой. Но позорная правда заключается в том, что я испугался.
Я убеждал себя, что боюсь за Мэгги. Ей всегда был свойственен определенный надрыв, и годы физического и психологического насилия, за которыми последовала такая внезапная и полная изоляция от внешнего мира, стали слишком тяжелой ношей. Избиение, из-за которого она попала в больницу, было колоссально, невообразимо жестоким, но даже после того, как шрамы и переломы начали заживать, воспоминания не давали ей отойти от края бездны. То ли по случайности, то ли нарочно Мэгги воспользовалась одиночеством и вычерпала из самых потаенных уголков сознания все то, что долго подавляла, пока трещины не превратились в глубочайшие расселины.
Но было здесь что-то еще. Дом, вся эта местность сыграли свою пагубную роль. В городе, среди людей и дорожных пробок, реальность представляет собой толстое стеклянное полотно, плотное и непроницаемое. Здесь же она совсем не столь устойчива и однозначна. Как в океане, в ней есть течение и прибой. И, по аналогии с океаном, ее спокойствие так легко можно нарушить.
Такое будничное упоминание потустороннего явления обеспокоило меня, но эта тревога была, если честно, исключительно эгоистической, ее подпитывал страх, что происходящее с Мэгги каким-то образом затронет и меня. Что-то в этом пейзаже, даром что он был прекрасен и очень вдохновлял своим особым освещением и атмосферой древнего волшебства, тревожило меня буквально на глубинном уровне. Уединенная жизнь может быть очень коварной, и, несмотря на то что я явно крепче и, вероятно, менее чувствителен, а мое сознание не настроено на подобные вибрации, это вовсе не означает, что меня невозможно сломить.
Я нашел отговорку. Уговорил себя, что, пытаясь без запроса вломиться в ее жизнь, я, скорее всего, поставлю под угрозу и без того шаткий баланс у нее в душе, а может быть, и вовсе повергну ее в какой-нибудь необратимый психоз. Как-то же Мэгги дожила до сегодняшнего момента, не без потерь, но, по крайней мере, сохранив базовый уровень функциональности, и, даже притом что ее страдания были налицо, она явно нашла для себя механизм преодоления и, разумеется, продолжит справляться, пока я не вернусь с подмогой.
– Хорошо, – сказал я, сдавшись. – Тогда я поеду.
Я поставил на землю мольберт и ящик с красками, подошел к ней и снова обнял. Она не противилась, но тело ее не отозвалось на мое объятие: руки плетьми висели вдоль тела, худая и вялая фигура прислонилась ко мне, и понять, что она все еще жива, можно было только по размеренному тихому дыханию. Я держал ее в своих объятиях столько, сколько мог, не желая отпускать, но при этом полное отсутствие взаимности и даже реакции причиняло мне боль. Наконец, я поцеловал Мэгги в щеку и сделал шаг назад.
Такой, какой она была в тот момент, я продолжаю представлять ее себе и теперь. Опустившаяся, волосы давно не мыты, узкие плечи ссутулились под весом какого-то внутреннего горя, обнаженные руки худы, как тростинки, тонкое хлопковое платье несвежее и засалившееся после стольких дней, а то и недель непрерывной носки, маленькие босые ступни кажутся бледными на темном фоне каменистой тропы, огромные глаза того же болотно-зеленого оттенка, какими я их всегда знал, бездонные омуты, теперь блестят, как будто она погрузилась в некий полутранс. Я видел ее красивой в лучшие дни, каких было немало, но именно такой, какой она предстала в тот момент, она навсегда отпечаталась в моем сознании, возможно, из-за испытываемого мной чувства вины, понимания, что своей небрежной отстраненностью я поспособствовал ее перерождению.
