На следующее утро я очнулся от глубокого, как омут, сна в одиночестве. Впервые за несколько месяцев, а может быть, и лет я проспал больше семи часов и несколько минут лежал без движения в той большой чужой кровати, сбитый с толку и лишенный ориентиров, прежде чем смог навести резкость на мир со всеми его формами и углами. Комната была обставлена приятно глазу и довольно скудно, в бледных цветах, которые казались еще бледнее в рассеянном свете дня, проникающем в комнату через высокое французское окно в каплях дождя. За стеклом изнуренно трудилось дублинское небо. Затем в памяти начала проявляться прошлая ночь, как медленно проступает изображение при погружении фотобумаги в химический раствор, и эти воспоминания принесли с собой покой, навевающий зевоту. Я лежал абсолютно голый под тяжелым одеялом и дышал мелкими глоточками, боясь, что каким-то образом нарушу эту идиллию.
Дверь в комнату была открыта, и за ней по радио тихонько играла мелодия, которую я узнал, но не мог точно вспомнить название, а из кухни доносилось шипение и причмокивание обжариваемого на сковороде бекона. Я прислушался, но движения Элисон были совершенно бесшумны, если она вообще была в кухне. Хотел позвать ее в надежде заманить обратно в постель, но вместо этого скинул одеяло, поднялся, медленно оделся, параллельно наблюдая за тем, как на Норд-Секьюлар-Роуд образуется урчащая пробка. Небо уже обложило тучами, которые грязным грузом давили на все эмоции, даже на улыбки. Не самое приятное ощущение.
– Ты проснулся, – сказала она, когда я зашел в кухню.
Я кивнул, подошел к плите, рядом с которой Элисон стояла с деревянной лопаткой в руке, и поцеловал ее в губы, после чего сел за стол. Она заварила чаю, и я начал было его разливать, но заметил, что тот пока заварился слишком слабо, и остановился. Вместо этого я откинулся на спинку кресла и стал наблюдать за Элисон. Она небрежно убрала волосы наверх, обнажив хрупкую шею. На ней был просторный бледно-голубой фланелевый халат на пару размеров больше, уютно подвязанный на талии двойным узлом пояса того же оттенка. Я смотрел, как она разбивает на сковородку яйца, и про себя улыбался тому, как по-детски она подвернула рукава, обнажив несколько сантиметров кожи на запястьях, очевидно, потому что не хотела, чтобы они ей мешали. В этот момент мне пришло в голову, что этот халат, который явно был ей велик, мог принадлежать кому-то другому, и я отвернулся, не желая слишком погружаться в ее личную историю. Разумеется, у каждого человека есть прошлое, которое нередко врастает в каждую клеточку тела и от которого бывает так трудно окончательно избавиться. Я не винил Элисон и не был на нее в обиде за то, что у нее была своя жизнь, отдельная от меня, но тем утром мне просто не хотелось вникать в такие детали.
– Ты хорошо спал?
– Да. Я даже не ожидал, что удастся так выспаться. А ты?
Она быстро улыбнулась. Я снова кивнул, на этот раз самому себе, и еще раз попробовал налить нам чаю.
– Думаю, дело в вине. От него я всегда засыпаю мертвым сном.
– Не знаю, – ответил я. – Я лично не списывал бы все только на вино.
По радио странный бесполый голос скорее обсуждал, чем объявлял прогноз погоды. Из-за вопросительной интонации в каждом предложении казалось, что диктор ведет непрекращающийся разговор с самим собой. Акцент у него немного гулял, слегка вычурный гнусавый среднеатлантический выговор без особого успеха прикрывал время от времени проступающие гортанные нотки горного ирландского диалекта. Но пониманию это нисколько не мешало: важными в том прогнозе погоды были ветер и дождь – и разные их вариации. Я ждал, когда зазвучит музыка, и постарался не сильно расстраиваться, когда заиграла популярная мелодия из тех, что теперь то и дело выдают за современную классику, но им, по моим представлениям, до этого статуса еще жить и жить не менее двадцати пяти лет.
Через несколько минут Элисон поставила передо мной тарелку с тремя полосками жареного бекона, двумя сосисками, грибами, помидором и яичницей из двух яиц, слегка поджаренных с обеих сторон, ровно так, как я больше всего люблю. Потом она села рядом и начала мазать маслом тосты для нас обоих. Это очень меня веселило, хотя ей я этого не показывал. Я взял у нее кусочек, оторвал корочку и с ее помощью проткнул желток одного яйца. Элисон отхлебнула чай, и лицо ее наполнилось таким светом, который, кажется, можно было назвать счастьем, и на моих щеках вспыхнул румянец, что было совсем мне не свойственно.
– Яичницу нужно есть горячей, – сказал я, не придумав, что еще сказать в такой момент.
Мы завтракали почти молча. Я обычно ем на завтрак что-то простое, вроде мюсли или овсяной каши, и то если не сильно спешу, а такие лакомства я никогда не удосуживался готовить себе сам и ел нечто подобное, только будучи не дома, а в каком-нибудь отеле. Но тем утром на меня напал зверский голод, и особенно вкусными мне показались сосиски, я таких никогда в жизни не пробовал. На мой вопрос Элисон сказала, что они сделаны из свинины и какого-то сорта яблок, фирменный товар одного из местных мясников.
