– Так расскажи про Мэгги, – сказала она, позволив мне доесть и наливая нам обоим по второй кружке чая. – Насколько там все плохо?
– Не то чтобы плохо… Не уверен, что «плохо» – это верное слово. Ведь как понять, что дела «плохи»? Ты же знаешь, какой она бывает. Я говорю про картины. Она столько себя в них вкладывает.
– Но ты обеспокоен.
– Обеспокоен? Нет. Не то чтобы. Я бы не сказал, что обеспокоен.
– А я бы сказала именно так. Ты вчера двести миль проехал. Если бы все было хорошо, ты бы рассказал мне еще вчера вечером. Но ты этого не сделал. И я почувствовала, как ты напряжен.
– Напряжение было вызвано не только этим.
– Да ну тебя, Майк. Я серьезно.
– Ну, наверное, можно сказать, что я и правда немного обеспокоен. Но на это есть все причины. То место. Господи. Как можно там жить? Она полностью оторвалась от реальности. Я склонен излишне остро реагировать на события и иногда задумываюсь: а что, если все не так плохо, как мне кажется. Но что-то мне подсказывает, что на этот раз я не ошибаюсь. Ты наверняка все понимаешь. И знаешь, через что ей пришлось пройти, что у нее были неприятности.
– Мягко говоря. Неприятности – это когда унитаз засорился или соседи врубили хеви-метал в три часа ночи. То, что произошло с Мэгги, и близко этим словом не назовешь.
– Вот именно. И поэтому такая уединенная жизнь вряд ли ей полезна. Я всегда так считал, с самого начала, а теперь в этом убедился. Но разговаривать с ней на эту тему бессмысленно.
Элисон держала кружку кончиками пальцев обеих рук и прихлебывала чай мелкими и быстрыми глотками. На ее левом запястье поблескивала изящная золотая цепочка, которую я купил для нее в Эдинбурге. Она лежала на ее коже так свободно и небрежно. Никаких других украшений на ней не было, как и лака на ногтях. Ее руки были чистыми и бледными и своей хрупкостью напоминали лапки небольшого зверька.
– Так, – проговорила она, не отнимая кружку от губ, – а она хотя бы рисует?
– Только этим и занимается.
– Правда? И это стоящие работы?
– Я не знаю. По идее, я должен бы знать. Но сомневаюсь. Из того, что я видел, можно сделать вывод, что Мэгги перешла черту одержимости. Я даже думаю, что у нее сейчас какой-то срыв. Ты бы ее видела, Эли. Она в ужасном состоянии. Она будто утратила над собой контроль. Господи, мне дико неприятно это говорить, я знаю, как это, должно быть, звучит, но она практически одержима. Все время, что я провел рядом с ней, мне казалось, что она под гипнозом. Волосы спутаны, худоба такая, что кости торчат, а еще мне показалось, что она очень давно не мылась, возможно, несколько недель. Такое состояние вряд ли может быть осознанным выбором. А новые работы, ее картины… Господи.
– Ты их видел?
– Не совсем. Внимательно изучить точно ничего не успел. Скорее мельком. Когда я осматривал дом сразу после приезда, то нашел несколько картин в спальне, они были прислонены к стене. Но в комнате стоял полумрак, трудно было рассмотреть подробности. На самом деле единственным моим желанием в тот момент было поскорее оттуда выбраться. Это место навевает очень дурные мысли и ощущения. Как следует рассмотреть я сумел только самую последнюю ее картину, над которой она работала на пляже, когда я приехал. И она еще не закончена. Не знаю, может быть, это я с ума схожу. У каждого художника свой творческий процесс, так? И нет закона, запрещающего этому процессу эволюционировать. Возможно, таким и должно быть ее теперешнее творчество. Психика Мэгги еще не оправилась от того, что ей пришлось пережить. Не знаю, что и думать. Но меня не покидает ощущение, что что-то тут не так. Что-то, не зависящее от самой Мэгги. Знаю-знаю, как это звучит. Даже мне самому эти слова кажутся безумными. Но дело в том, что она уничтожает большую часть своих работ. Если верить ее словам. Это же ненормально. У нее всегда была такая склонность, но в прошлом все объяснялось перфекционизмом, она постоянно пыталась сделать так, чтобы картина соответствовала ее представлениям об идеале. И раньше ее всегда можно было вразумить, она ко мне прислушивалась. Теперь все иначе. То, что она теперь пишет, даже из того немногого, что мне удалось увидеть, непохоже на прежние работы. Совсем не ее стиль. Я знаю ее картины едва ли не лучше всех в мире, я мог бы найти ее картину среди тысяч профессиональных подделок. У нее своеобразный нажим кисти на холст и особого рода мазки. Возможно, наблюдая за ее эволюцией как художника столько лет подряд, я каким-то образом уловил суть и настроение работ. Поэтому мне всегда удавалось понять изменения в выбранном ей направлении, даже если некоторые повороты выходили довольно дикими. Но если бы передо мной положили ее теперешние картины, я в жизни не приписал бы их авторство Мэгги. Вот насколько она изменилась. Некоторые элементы при ближайшем рассмотрении распознать можно, но все-таки с большой натяжкой.
– Ты уверен, что не преувеличиваешь?
