– Думаешь? – Я пожал плечами. – Может быть, и преувеличиваю. Больше я ни в чем в жизни не уверен. По крайней мере, когда речь идет о Мэгги. Как это возможно? В чем я точно не сомневаюсь, так это в том, что коттедж постепенно разваливается на части. Помнишь, как у нее было уютно? Теперь ты вряд ли узнала бы это место. Везде грязь, мыши вернулись и гнездятся под крышей, по стенам развешаны листы бумаги, испачканные краской и углем, а запах! Ты и представить себе такого не можешь. Там стоит запах смерти и разложения. Обычно я не придаю большого значения тому, что считается нормой, однако я не могу смириться с тем, что кто-то живет в таких нечеловеческих условиях, а уж тем более не верю, что такой выбор можно сделать добровольно. Скажи, если тебе кажется, что я слишком сгущаю краски, я буду только рад умерить свой пыл. Но пока я чувствую себя именно так.
Элисон встала из-за стола и поставила кипятиться воду, чтобы сделать нам еще чаю. Она ничего не говорила, просто стояла и смотрела в окно, полагаю, на дорогу и тротуар возле дома, стиснув борта халата в кулаке на уровне шеи. Я ждал, стараясь не смотреть на Элисон, но ее движения в пространстве между чайником и раковиной постоянно привлекали мое внимание. По радио заиграла песня, что-то банальное и безвкусное, голос молодой девушки, неотчетливо произносивший слова, нельзя было назвать совсем безликим только благодаря запоминающейся мелодии с характерными барабанами и басами, кажется, достаточными для того, чтобы слету попасть во все хит-парады. Еще этой популярности, разумеется, способствовала ее готовность демонстрировать девять десятых своей задницы, а потом изображать, что ее чрезвычайно оскорбляет, когда ее называют потаскушкой или проституткой.
– Примерно месяц назад я звонила Лиз, – проговорила наконец Элисон. – Помнишь Лиз?
– Поэтессу? Да, конечно.
– Мы с ней поддерживаем контакт. Мы тогда в гостях у Мэгги очень сблизились и часто созваниваемся, просто чтобы поболтать. Я тебе рассказывала, что стала приносить ее книги в свою галерею? Выставляю несколько экземпляров с автографами автора возле стола регистрации. Никакой комиссии, я просто захотела ей помочь и внести некоторое разнообразие в работу галереи. И ее книги продаются, особенно ими интересуются туристы. В общем, как ты помнишь, она сейчас живет в Бэнтри.
– Я помню, что она рассказывала про мифологию тех краев.
Чайник закипел и отключился. Элисон ошпарила заварочный чайник, опустила в него три пакетика и залила водой.
– Она мне рассказывала, что несколько раз заезжала к Мэгги. Мол, не так часто, как следовало бы, но разве кто-то может ее обвинять? У каждого своя жизнь. С кем не бывает. Но она была у Мэгги три или четыре раза за лето, не так-то уж и плохо. Первый раз она заехала к ней всего через пару недель после того, как мы все приезжали на новоселье. Они хорошо провели время, пообедали ветчиной и салатами из кулинарии, которые Лиз привезла с собой, поболтали и посмеялись над вероятностью того, что одна из них отхватит себе кого-нибудь из местных фермеров. Эдакого грузного краснощекого детину, какие встречаются на почте или в супермаркете в Аллихисе, такие еще сами стригут себе волосы и без конца покусывают щеку изнутри, а в церкви или на дороге ведут себя так уверенно, будто, как в стародавние времена, сидят в седле. Такой вот у них был беспечный разговор, идеальный для летнего дня. Но когда Лиз вернулась в коттедж примерно через три недели, что-то уже изменилось. Мелочи, сказала она. Гора чашек и тарелок, забытых в мойке, следы отсутствия уборки в гостиной. Сама Мэгги, казалось, была в порядке, разве что немного рассеяна. Она часто и подолгу задерживалась на чем-то взглядом, иногда переходила на шепот. Как будто шипение воздуха. Она упомянула, что больше времени проводит на улице, что начала работать над карандашными эскизами и подумывает о том, чтобы взяться за кисти. Лиз узнала это ее смутное состояние отстраненности, потому что сама иногда ощущала, как стихотворение захватывает ее полностью. Однако в случае Мэгги отстраненность казалась более сильной, и Лиз подумала, что, возможно, дело все-таки в чем-то другом. Таблетки, самокрутки, что-то такое, что притупляло ощущение реальности.
Я наливал в кружку свежую заварку и думал о том, что сказала Элисон. Наркотики. С одной стороны, в этой версии был смысл, но она явно не объясняла всех странностей. В какой-то мере она вызывала больше вопросов, чем давала ответов.
– Психические заболевания лучше подходят в качестве объяснения, – наконец произнес я. – Биполярное аффективное расстройство или шизофрения. Говорят, даже самое незначительное отклонение может оказать на человека серьезное влияние. Возможно, пребывание в больнице запустило в Мэгги какие-то процессы. Или уединенный образ жизни на берегу. После Лондона жизнь, в которой ничего не происходит, психика может воспринять как настоящее потрясение.
Элисон внезапно побледнела. Она поставила кружку на стол, неотрывно глядя на меня.
– Эли? В чем дело?
