Я часто разговаривал с полицейскими, чтобы обрисовать им, в каком состоянии находилась Мэгги, по крайней мере, насколько я сам мог его понять. Таких разговоров случилось никак не меньше пяти за пару недель. Мы садились в служебном буфете всякий раз с разными парами офицеров из одной и той же четверки (трое мужчин и одна женщина), пили плохой чай или еще более отвратительный кофе из тяжелых белых кружек с темными от старой заварки стенками. Это были разговоры не слишком формальные, непринужденные, без наводящих вопросов или неблаговидных намеков, без инсинуаций или попыток переложить на меня часть вины, но все это были беседы с должностными лицами, где все детали фиксировались в блокнотах и позднее могли перекочевывать в журналы документации или даже полицейские компьютеры. Мне было все равно. Я все рассказывал – и рассказывал добровольно. Говорил себе, что эти люди – представители закона, что они знают, как отделить зерна фактов от плевел моих бессвязных речей, и имеют представление, что дальше делать с этими фактами, даже если мне это неизвестно.
Они слушали, один офицер всегда сидел напротив, другой сбоку от меня. Особенно внимательна была женщина, широкоскулая, лет тридцати на вид. Что-то выдавало в ней сельское происхождение, а каштановые волосы были коротко острижены, как у коллег-мужчин. Такая прическа даже выгодно смотрелась с фуражкой. Она или один из ее коллег постоянно кивали в знак одобрения, пока я заново переживал свои поездки в Аллихис. Иногда я замедлял темп речи, замечая, что они записывают какую-то деталь в блокнот, инстинктивно желая помочь, но чаще всего предпочитал не поднимать на них глаз, потому что малейшее изменение в выражении их лиц заставляло меня мысленно возвращаться к только что сказанной фразе и думать, что еще важное я упустил и продолжаю не замечать. Когда мне удавалось опустить глаза, речь бежала быстрее и легче, никто не сомневался в ее правдивости. Мысли лились потоком, я беспорядочно вспоминал новоселье и наше прекрасное времяпрепровождение
Мне было приятно, что офицеры полиции проявляли ко мне сочувствие и в какой-то степени понимали, как глубоко задело меня исчезновение Мэгги, но в то же время я чувствовал в их поведении определенную отрешенность. Я принес несколько фотографий, какие-то примерно пятилетней давности, другие сделала Элисон на том новоселье, и полицейские некоторое время передавали их друг другу, после чего наконец выбрали одно фото для распространения в средствах массовой информации. В этом снимке действительно был пойман характер Мэгги: молодая девушка повернулась к камере, на губах еще не погасла яркая улыбка, волосы убраны назад, лицо озаряет невидимое волшебство этого мира. Они выбрали хорошее фото, и все же мне стало ясно, что их взгляд был поверхностным, что они не пытались или активно противились тому, чтобы глубоко вникнуть в суть фотографии, по-настоящему понять человека, который улыбался им с глянцевой бумаги. Но причины такого поведения стали мне ясны сразу же, как только я обратил на это внимание.
Розыскные дела стали печальным, но неизбежным фактом современной жизни. По стране каждый день насчитываются десятки пропавших людей. Нелепая и невероятная цифра для Ирландии с ее относительно малочисленным населением. Некоторые не хотят, чтобы их искали. Многих находят мертвыми, кто-то сам лишает себя жизни, другие становятся жертвами насильственных действий. Обычно критическими считаются первые сорок восемь часов после исчезновения. Позже шансы на положительный исход стремятся к нулю. Работа над делами с такой безжалостной статистикой требует холодного ума и сердца. Одного только числа пропавших в сводках достаточно, чтобы с дистанции сошли все, кроме самых крепких, и личное отношение к делам такого рода равноценно самоубийству.
