Сначала я даже и не думал расставаться с ними, но через несколько часов после того, как принес их домой, понял, что оставаться в моей квартире им категорически нельзя. Их близость наполняла меня буквально необъяснимым ужасом. Я повесил некоторые из них в гостиной, и квартира сразу потемнела, как будто они высасывали из всего окружающего жизнь. При этом они идеально смотрелись у меня на стене, как будто их писали специально для моего интерьера. Я часами сидел в гостиной и старался не смотреть на картины, но не мог противостоять этой тяге. Той ночью мне снились самые жуткие кошмары. Проснувшись, я помнил только отдельные фрагменты, но на каком-то чувственном уровне знал, что там были кровь, крики и гомерический смех. В том сне присутствовала Элисон, и я либо видел, как с ней делают страшные вещи, либо делал их сам. Хуже того, я получал от этого удовольствие. На следующее утро, прежде чем вскипятить воду на чай, я снял картины со стен, завернул их в льняные простыни и запер в гардеробной.
Мы попали в пробку, в чем не было ничего необычного для времени между полуднем и часом дня в Лондоне. У меня с собой была газета, я просматривал статьи, глубоко не вчитываясь. А потом я поднял взгляд и в окне увидел Мэгги. Она стояла посреди толпы, но не двигалась, как камень на пути быстрого потока. Она не улыбалась и не шевелилась, просто следила глазами за тем, как мое такси скользит мимо.
Меня накрыла паника, своим криком я так напугал водителя, что он ударил по тормозам, и меня с силой отбросило на спинку кресла. Я выпрыгнул из машины, когда она еще не прекратила движение, сильно подвернул лодыжку и едва не попал под фургон доставки, который на большой скорости ехал в противоположном направлении, но, когда я наконец оказался на тротуаре, Мэгги там уже не было. Я ее не видел. На улице было людно, но все же я двинулся наперерез толпе, на каждом шагу морщась от боли, но вглядываясь в лица, мучительно ища ответа.
В конце концов меня нашел водитель такси. Отчасти, несомненно, он беспокоился, что я не оплачу проезд, хотя мне показалось, что он еще и искренне волновался за меня и мое самочувствие. По крайней мере, до какой-то степени. Это был мужчина моего возраста, может быть, чуть старше, по имени Альберт, невысокий коренастый выходец из одной из стран Карибского бассейна, с глазами глубокого карего оттенка, тяжелыми веками и суетливым ртом, в котором поблескивал нижний левый клык, немного искажавший симметрию лица, когда он разговаривал или вздыхал. На его лице и в широко раскрытых глазах читалось напряжение, в нем было что-то смутно дерганое, то ли от любопытства, то ли от отчаяния, как будто ему недавно довелось испытать некое страдание, которое еще не успело до конца стереться из памяти. Даже если он сам не заметил ничего из ряда вон выходящего, смотрел на меня он явно с пониманием того, что я что-то увидел.
Он помог мне дойти до такси, которое поспешно припарковал в неположенном месте, частично заблокировав выезд из переулка, так что череда ползущих мимо машин сигналила нам и злые физиономии неслышно бранились через лобовое стекло, а я не мог придумать ничего лучше, как пожимать плечами, глядя на одних, и игнорировать других. Я сел в салон и объяснил водителю, что увидел одну знакомую, но он уселся вполоборота ко мне, не заводя мотор, и ждал продолжения. И я рассказал ему. Многое, но не все. Рассказал достаточно. Он был одет в белую рубашку с короткими рукавами, в ноябре в таких слишком холодно, а его лицо и крупные руки были сочного каштанового цвета. Мои слова проваливались в какую-то яму. Когда водитель положил руку на подголовник соседнего кресла, я заметил бледное переплетение шрамов на внутренней стороне предплечья вплоть до запястья.
– Вы ищете, – в конце концов произнес он. – А пора прекратить. Иногда лучше не искать. Лучше не видеть.
Конечно, он был прав, но рана на сердце была еще свежа.
