Процедура от встречи к встрече отличалась не так уж сильно. Мы виделись раз пять-шесть, и я рассказывал, а они слушали, прихлебывая чай, наблюдая за мной, и подмечали то, что им казалось достойным внимания. К сожалению, такого в моих рассказах было немного. Они разослали ориентировку по Мэгги и сначала сообщили о ее возможном психическом состоянии полицейским участкам в радиусе ста миль от места пожара, а затем, после того как история появилась в газетах, радиус поиска расширился до масштабов всей страны.
Из Ванкувера прилетела Розмари, сестра Мэгги. Она долго не давала этой истории затухнуть. Она умела взаимодействовать со средствами массовой информации так, как мы с Элисон не могли: разговаривала с журналистами, давала интервью на радио и даже организовала размещение постеров с фотографией Мэгги на витринах магазинов. Но что-то в ее лице, какое-то искреннее изумление выдавало ее полный отказ не только принять то, что случилось, но и поверить нашим словам. В спокойные моменты, сидя в баре в лобби отеля со второй или третьей рюмкой водки, она смотрела на нас с Элисон и на Лиз, которая иногда приходила с нами, как человек, ожидающий, что мы сейчас признаемся в колоссальном розыгрыше. Она, конечно, знала Мэгги лучше всех, но все же в каком-то смысле ее младшая сестра оставалась для нее незнакомкой, потому что Мэгги невозможно было узнать до конца. Мэгги всегда существовала словно бы в другом измерении, всегда наполовину в комнате рядом с тобой, а наполовину где-то еще, всегда витала в облаках. Розмари настаивала, что нам была известна только малая ее часть, снова и снова повторяла эти слова, чтобы мы поняли и приняли их в расчет. Я услышал за этими словами отчаяние, твердое желание опираться на логику – все это помогало Розмари оставаться собранной и сильной. Но из личного опыта я знал, что такие барьеры – всего лишь временная мера защиты. И в конце концов усталость сломила Розмари, и из ее глаз полились слезы, и их поток невозможно было остановить.
Сначала в участок поступило несколько сигналов о том, что похожую женщину видели в разных местах. Особенно полицию заинтересовал один из них. Это случилось ближе к концу второй недели после исчезновения Мэгги. Звонок поступил после передачи по национальному радио. Человек сообщил, что меньше часа назад видел женщину, подходящую под описание пропавшей, в дублинском Феникс-парке. Чуть за тридцать, рост примерно сто шестьдесят сантиметров, худощавая, длинные темные волосы, неаккуратный внешний вид, явно плохо понимает, где она. Звонок проверили, следов мошенничества не было обнаружено, но после досконального двухчасового прочесывания парка полиция пришла к выводу, что женщина была опознана ошибочно.
Ближе, чем в тот раз, к обнаружению Мэгги мы уже не подходили.
Время шло. Дни складывались в недели, и наконец поиски начали сворачиваться. Какое-то время расследование еще худо-бедно продвигалось и оставалось открытым, но растущая стопка новых случаев исчезновения людей означала, что нашему скоро вынужденно присудят статус менее приоритетного. Это расстраивало всех причастных к делу, но все всё понимали. Скорбь заслуживает уважения, но колеса жизни продолжат вращаться при первой же возможности – либо забирайся в кузов, либо останешься далеко позади.
В самом начале ноября в Лондоне я увидел кое-что такое, от чего у меня в жилах застыла кровь. Лондон был не тем городом, где мне хотелось бы находиться, но меня связывали с ним обязательства, и я чувствовал, что у меня нет выбора. Стоило мне приземлиться, как работа поглотила меня с головой. Сделки, оставшиеся незавершенными, новые картины, которые нужно было выставить и продать… Все всё понимали, но никто не понимал по-настоящему.
Тем холодным снежным днем через пару дней после Хэллоуина, о котором я хочу рассказать, я был в районе улицы Пикадилли, ехал в такси куда-нибудь пообедать с одним из давних клиентов, который прилетел из Мадрида только ради того, чтобы переговорить со мной. Его интересовала покупка как минимум одной последней картины Мэгги, а может быть, и нескольких.
